Оба монаха были в грязновато-серых балахонах, бубнили постоянно себе под нос псалмы и раздражали своей нудностью не только Ришара, но и Гийома. Тот вошел в палатку Ришара и, припав на одно колено, протянул письмо:
– Сир! Вам письмо от королевы-матери.
Ришар отбросил какой-то свиток, вскрыл печать и пробежал глазами по письму:
– Опять матушка взялась за своё! Сама грешила в молодости направо и налево, а меня учит смирению и богобоязни! Напоминает мне о христианских заповедях и Божьем Мире и запретах вести войну в праздники, а, особливо в Пасхальные!!!
Гийом, подняв голову, произнес:
– Но, сир… мы же христиане и должны чтить законы Божьи.
Ришар скомкал письмо и бросил его в угол палатки. Он нервничал, прохаживая из угла в угол. Наконец, он остановился и медленно, холодным и спокойным голосом произнес:
– А мессир Годфруа де Бульон и первые воины Христовы, когда вошли в Иерусалим? А?
Гийом встал, расправил складки его сюркота под рыцарским поясом и ответил:
– Сир, король мой и повелитель! Это были воины Христовы и Господь, значит, так повелел… но…
– Никаких «Но»!!! Я король, значит – мне можно всё! А, может такое быть, что Господь и мне повелел?!
– Сир, король мой, побойтесь Бога!
– Гийом! Я знаю тебя, как образец чести и преданности присяги своему сюзерену.
– Да, сир. И, поэтому…
Ришар топнул ногой:
– Ничего! Я освобождаю тебя от необходимости присутствовать со мной во время осады замка Шалю.
– Но… сир! Эти люди сами вызвались молиться за Вас.
Ришар почесал затылок и сказал:
– Ладно. Пускай остаются и молятся где-нибудь в сторонке и не попадаются мне на глаза, особенно со своими душещипательными беседами.
Гийом поклонился и вышел от короля на воздух. Он запрыгнул в седло и приказал своей свите:
– В Нормандию, в замок Арк!
Проезжая мимо монахов, жавшихся к какому-то строению, Гильом притормозил коня и крикнул:
– Король позволил вам находиться в пределах его лагеря, но не попадаться ему на глаза и не докучать своим беседами!
Больше Гийом де Марешаль не увидит Ришара Кёрдельон живым никогда…
Оба монаха поклонились.