От шока и понимания неизбежного слезы начинают стекать по лицу, однако я лишь закусываю губу, стараясь не плакать. Это раззадорит зверя еще больше. Еще сильнее.
Я отталкиваю Алихана и царапаю его грудь, но в один момент демон поворачивает меня спиной к себе и наваливается сверху, впечатывая меня лицом в покрывало. Он намеренно действует грубо. Чтобы наказать меня. Чтобы растерзать мое тело и разорвать душу.
От неожиданности у меня словно дух выбивают. Вскрикиваю, когда чувствую острые когти демона на своей спине.
Что есть сил, впиваюсь в покрывало руками. Кожа горит огнем. Ощущение такое, что я просто истекаю кровью.
– Ай, мне больно! Ты делаешь мне больно!
– Заткнись, иначе я вырву твое фальшивое сердце раньше времени!
От страха тут же закрываю глаза. Алихан проткнет меня когтями, как мечом.
Не могу кричать, не могу ни о чем думать. Только понимание того, что воин сейчас обойдется со мной, как с предательницей, больно жжет в груди.
Чувствую, как Алихан вклинивается между моих ног, больно разводя бедра в сторону. Он совершенно не церемонится со мной. Конечно, зачем это делать с шармутой.
От веса его тела на себе не могу шевелиться и, кажется, даже дышать. Он настолько горячий, что мне кажется, словно я сейчас сгорю. Дотла. Все что могу – лишь тихонько скулить и считать минуты до своей смерти.
Сжимаю зубы, когда демон обхватывает мои волосы, заставляя запрокинуть голову назад.
– Аай!
Демон входит в меня своим большим членом, одновременно удерживая за волосы. Он такой большой, что я буквально чувствую, как разрываются все мои внутренности и истекают кровью.
Всего на секунду Алихан останавливается, и я слышу удивление в его голосе.
– Саназ, ты чиста. Проклятье!
Не могу больше сдерживаться и начинаю плакать, закрывшись руками, но Алихана это не останавливает. Спустя миг промедления мужчина возобновляет толчки. Он продолжает вбиваться в мое тело, тараня своим членом и рыча.
В какой-то момент на ребрах я чувствую острые когти, которые до крови врезаются мне в кожу. Он царапает меня ими, как дикий зверь и, кажется, на спине уже не осталось ни грамма нетронутой ткани.