Двадцать лет… А что потом? Что с ним случится? Погибнет? Или оставит меня, чтобы быть счастливым с другой? Чертовы эленмарцы! Чертовы эленмарские тайны!"
"Спать совершенно не хотелось, горло не болело и, вообще, я чувствовала себя бодрой и полной сил. Спустив ноги с кровати, попробовала встать. Полова не кружится, не шатает. Пространственная ориентация в норме. Одела легкую обувь, стоящую рядом, которая очень напоминала земные тапочки белого цвета. А еще говорят, что палата для выздоравливающих… У нас в таких только хоронят! Поплелась в соседнюю палату.
Удалось прошмыгнуть незамеченной. Погодин лежал на кровати и тоскливо изучал потолок.
– Стааааас! – громким шепотом позвала я, на цыпочках пробираясь к нему.
– Алька! Живая! – обрадовался он, – лежу тут, никто ничего не говорит, посетителей не пускают.
– Зато у меня аншлаг в палате!
Я присела на краешек его кровати и рассказывала про наше спасение, излечение, про прилет бабушки Пелагеи и о разговоре Элвэ и Copгa.
– Знаешь, Аль, – вдруг сказал Погодин, – у тебя ведь тоже есть эленмарские корни.
– И это говоришь мне ты? – удивилась, услышав его слова.
– А что я? – отозвался Стас, – на меня ты никогда так не смотрела! Больше скажу, ты так не смотрела даже на Истархова, несмотря на то, что он тебя приворотной гадостью опоил.
– Глупо жалеть о том, чего не было… – попыталась ответить я.
– У тебя это уже есть. Поэтому глупо не попробовать…
– Сговорились? – беззлобно проворчала в ответ.
– Просто очень хочется, чтобы ты была счастлива, Аль.
– Спасибо тебе, Стас! – наклонившись, поцеловала в колючую щеку, – я тебе тоже желаю счастья, большого- прибольшого!
– Хотелось бы… Только пусть это будет не крупная влаппи и не мужчина ксури… – весело отозвался Погодин.
– Значит мужчину другой расы ты допускаешь? – откровенно заржала я.
– Язык у тебя, Верник, еще хуже, чем у Фархунды порой!
– Да, ладно тебе! Мне все равно с кем ты будешь, лишь бы тебе хорошо было! – смеясь встала с кровати и потопала к дверям.
– Язва! – беззлобно пробурчал Погодин.
– Что выросло, то выросло! Ампутировать поздно! – показала ему на прощанье язык и ретировалась в свою палату.
Выздоровление растянулось не на два, а на целых три дня.