Гарри, так его звали, вид имел колоритный и притягивающий взгляд. Огромного роста, с большим пивным животом и окладистой рыжей бородой, одетый в неизменную тельняшку времен промышленного судоходства, он возвышался над посетителями, следя внимательным цепким взглядом за порядком.
– О-о-о-о! – заорал Гарри оглушающим басом, завидев нас, – Сто чертей мне в глотку! Алевтина! Фархунда! Мои славные матросики!
И эта громадина выдвинулась из-за стойки, чтобы обнять притихших нас. Гарри всегда так делал, но после его медвежьих объятий ребра ломило нещадно.
Мгновение и с силой кузнечного пресса нас припечатало к толстым бокам хозяина бара, которого не смутил наш сдавленный писк.
– Матросики, – орал он, – как же я рад! Первая пинта за счет заведения! К моим матросикам не приставать! Все слышали?!
Рык разнесся, отражаясь от толстых деревянных балок, и заставил на короткое время стихнуть привычный здесь гул голосов.
– А ваши курсантики уже заждались, – продолжал он басить по дороге, – покушаете чего? Я вам такую скумбрию на гриле организую – языки попроглатываете!
Тиски, в которых пребывали наши с Хуней тела, ослабли, давая нам возможность вздохнуть.
– Ну так как на счет скумбрии?
– Положительно, – выдохнула первая отдышавшаяся я, – спасибо! И Гарри, еще по пинте твоего эля, фирменного.
– Может сразу с рома начнете? С беленького? – хитро ухмыльнулся рыжий искуситель.
– Ромом еду не запивают! С коньяка начали им же и закончим. Неси бутыль, Гарри! – отмерла Хунька, – а лучше две и лимончик не забудь.
– Обидишь твоего Феклушеньку, как же, – хмыкнула гора в рыжую бороду, – да после того раза из-за твоего Феклуши я трех вышибал в ремонт и переборку отдавал.
– Они сами полезли, – огрызнулась Хуня.
– Программа у них такая, – развел руками-лопатами Гарри, – иначе колорит потеряется.