Лед оказался зыбким, предательски потрескивал под ногами, и иногда казалось, что ступаешь по толстой шкуре беспокойно спящего гигантского животного, в любой момент готового проснуться, подняться и стряхнуть тебя, как букашку, раздавить, даже не заметив этого."
"Балансируя и тыча впереди слегой, Семен шел к другому берегу, страшно боясь провалиться — выбраться недостанет сил, а если глубина небольшая и все же выберешься, то куда потом деваться в пустом лесу в мокрой одежде? Огня не разведешь, не согреешься, а если и отыщешь жилье человеческое, то там могут оказаться немцы или полицаи, да и где оно тут, жилье человека?
Когда слега наконец уперлась в твердый берег, Семен сначала просто не поверил своему счастью: неужели перебрался, неужели дошел? Помогая себе грубым шестом, он выкарабкался наверх, на некрутой косогор, оглянулся.
И он снова пошел, опираясь на слегу. Потом бросил ее — спасибо, выручила, но зачем таскать лишнюю тяжесть, поднимать и опускать тонкий ствол с наспех обломанными ветвями, а кора больно обдирает слегка подсохшие ссадины на ладонях, и боль эта переливается по всему телу, отнимая последние крохи сил, что еще остались у него, а защитить себя он все равно не сможет, не поднимет свою дубинку, не размахнется, потому как упадет вместе с ней.
Когда стало совсем светло, он случайно набрел на незамерзающий ключ в небольшом овражке. Жутко хотелось пить, в горле аж скребло без влаги и, не в состоянии отказаться от глотка вода, он опустился перед ключом на колени. Ощутив сырую податливость земли, нагнулся и увидел в лужице свое отражение — ссадины и кровоподтеки на распухшем, избитом лице, спутанные серые волосы, — а когда-то он был темно-русым, — сивая щетина на глубоко запавших щеках, лихорадочно горящие глаза.
Протянув дрожащие пальцы, он коснулся поверхности родника. Неузнаваемое лицо исчезло, растворившись в множество мелких волн, подернувших лужу рябью, успевшей изломать и смять его.