Ему не звонят, и чуть позже, уже у подъезда, я отмечаю, что телефон он выключил. Это кажется странным, а еще похоже на красный флаг, но я по-прежнему сохраняю мнимое спокойствие. Хочу как-то намекнуть, что девушка я вроде как гордая и неплохо бы ему поехать ночевать к себе, но Платон так сильно напряжен, что решаю понаблюдать.
Продолжаю наблюдать, пока едем в лифте. Послушно открываю дверь.
Он целует меня, будучи таким же злобным и заведенным, каким шастал весь день. Ничего не могу поделать — закидываю руки ему на шею и льну к груди.
Мы оба торопимся жить, любить, чувствовать. Торопимся так, будто до конца света остаются считаные минуты, будто у нас нет или не может быть будущего. Лишь когда, прижав меня к дивану, Платон входит резким, уверенным толчком, он на миг останавливается. Ошалев от неожиданного острого удовольствия, я нежно обнимаю его руками и ногами и замираю тоже, кожей ощущая волну исходящего от него умиротворения.
После первой опустошающей близости смеемся.
Секс слишком спонтанный и горячий, и мне немного стыдно, что так с собой позволяю. Хорошо, что это Платон, который сам раскраснелся и дышит часто. Хорошо, что это первый парень, от которого я ничего не жду.
После душа Платон снова притягивает к себе, и я прикидываю, сколько ночей можно провести без сна, остаться в адеквате и не напортачить в делах?
В таком странном эротически-рабочем дурмане и метастабильном состоянии проходят следующие три дня. Мы работаем с утра до полуночи, после чего едем ко мне и занимаемся любовью. Спим урывками. Много смеемся, но мало разговариваем и мало едим.
Я пытаюсь стращать Платона, что если он не вернет себе аппетит, то его мама от меня коварно избавится.
В сексе он... как фанатик. Неутомимый, страстный. Поцелуев бесстыже много — везде, по всему телу. Это непривычно и весьма смущает, но у Платона как-то так получается ласкать всю меня, владеть всем моим телом, что я, осмелев, целую тоже. Иногда нежно, иногда жадно.