— Я к вам по-хорошему, душу открыть, посоветоваться! По-человечески…
— Это по-хорошему ты мне в живот нацелился? И о чём советоваться? Как Мишку с Танькой убить? Чтобы я потом рядом с тобой сидел на скамейке? Вроде пособника? Нет уж! Вали отсюда, куда хочешь, только если «пушку» не отдашь, я тут же в милицию позвоню! Понял, нет?
Только что Юрий Петрович Усанов сдал смену, помылся под холодным деповским душем и вышел в раздевалку в хорошем настроении, а тут припёрся этот придурок, который проходил у него в учениках три месяца, ничему не выучился, уволился и, по его же словам, устроился на пассажирский автобус.
— Дурак ты, Максим, — сдерживая гнев, сказал он… — Иди лучше спать.
Но Максим снова покачал головой. Решение уже было принято, храбрости придавала водка, нужно было ещё добавить решимости.
— Я, дядя Юра, Таньку стрелять не хочу, жалко её… А этого гада…
Он взмахнул вооружённой рукой, и чёрные «стволы» с затаившимися на дне гвоздями опять перечеркнули живот Усанова снизу вверх и сверху вниз.
— Да что ты тут «пушкой» размахался, сучонок! — взревел машинист и, шагнув вперёд, одной рукой схватился за обрез, а другой ударил Максима в ухо. Тот улетел под дверь.
Усанов переломил обрез, но патронов в нём не обнаружил.
— Вот теперь иди, куда хочешь! — он бросил изуродованный обрез Максиму под ноги. Тот с непонятной гримасой поднял то, что оставалось от недавно грозного оружия, и провёл дрожащей рукой по искорёженному металлу.
— Это же Саньки Косого «ствол»! — с ужасом сказал он. — Что вы наделали, дядя Юра! Мне его вечером отдавать!
— Ну и клоун! — зло усмехнулся Усанов.
Максим опустился на пол. Он обхватил руками голову, медленно раскачивался и выл.
— Ни в чём не везёт! Никто не любит, никто не уважает, работы нет, тут ещё Танька… Да я, может, их попугать хотел! У меня и патронов-то не было… А что я теперь Косому скажу?
— Пошёл отсюда, щенок! — заорал машинист.