— Бегом!
— А-а-а!
— Спасайся!
Шахтёры сыпанули в разные стороны, сталкиваясь, падая, кувыркаясь по насыпи, отползая, — лишь бы оказаться как можно дальше от страшных рельсов, по которым с бешеной скоростью катились не знающие жалости колеса. Виктора Степановича выдернули из-под крутящегося лезвия в последнюю секунду, он даже ощутил волну разрезаемого стальной кромкой воздуха.
Ревущий состав пролетел над поверженными людьми, под поднятым, наконец, плакатом «Отдайте заработанное» и вскоре скрылся из глаз. Сирена смолкла, перестали дрожать рельсы, наступила тишина, в которой отчётливо слышались вздохи, стоны, тихие ругательства да женский плач.
Постепенно распластанные на насыпи люди начали приходить в себя, подниматься, осматриваться, ощупываться. Многие выпачкались мазутом от шпал, кто-то порвал одежду, кто-то исцарапался.
— Да что они, сказались? — неизвестно у кого спросила тётя Варя. — Ленка, Сашок, вы целы?
— Целы, целы, — Сашок нервно отряхивался окровавленными руками.
— Чего это с тобой?
— Да о щебёнку ободрался…
— Послухайте, так они бы нас переехали! — ужаснулся Степан, вспомнив вдруг родную мову.
— Нет, — просипел путевой обходчик, сильно качая головой. — Недавно один алкаш из Садовой Балки под него бросился. В клочья, конечно… А поезд дальше пошёл. Как ни в чём не бывало… Я же вам кричал — это литерный… Кричал. А вы не понимаете, куда лезете… Сейчас бы все здесь лежали…
Майор Казаков нагнулся и поднял фуражку, но на голову почему-то не надел.
— Ну что, вашу мать, понравилось? Давайте, опять лезьте! Сейчас скорый на Москву пойдёт! Лезьте, лезьте!
Но психически травмированные забастовщики медленно разбредались в разные стороны.
— Видно, им команду дали не останавливаться, — тяжело выговорил прихрамывающий Виктор Степанович. — А чего: на рельсах-то сидеть нельзя, а если вылезли, то сами и виноваты! Нет, лучше голодовку объявим… Или заводоуправление пикетируем…
Охотников перекрывать магистраль больше не было.
— Слушай, батя, я такого страха натерпелся! Думал, вас всех по путям размажет!
Виктор Степанович угрюмо молчал. Он чувствовал вину перед сыном. Послал, старый дурак, на опоры… А случись что?
— Батя, а батя, а зачем у него на крыше рельсы?
— Где рельсы?!
— На крыше у этого поезда, что вас чуть не покрошил. Там рельсы, такие же, как под колёсами.
— Не может быть, сынок, это тебе с перепугу помстилось.