И самый великий правитель, чья воля определяет, какому народу следует целовать следы его сапог, а какому пока, именно что пока, дозволено считать себя самостоятельным, даже, ха-ха, независимым.
Сейчас этот самый правитель, а на самом деле юноша, сидел на низком диване и грозно, как ему самому казалось, взирал на своего первого визиря. В душе ликуя, что в кои-то веки выпала возможность выразить свое неудовольствие этим воистину страшным человеком. Опасным даже для него, наследника Великой империи Рима.
— Сожженные дома, убитые горожане, разграбленные склады, лавки купцов и менял. Прекрасно! Чем еще порадовала нас эта ночь? Ах да, погибли иностранные послы, исчезли сотрудники посольств, кое-кто вместе с семьей и слугами. Пустяк? Или все же нет?
— Все так, ваше величество. — Визирь склонил голову в знак раскаяния и осознания вины. Вот только в голосе сожаления не чувствовалось ни на четверть ачхе. — Смерть и исчезновение послов, грабежи и убийства. Но порт остался невредим, большинство банд схвачено вовремя подоспевшими гвардейцами, награбленное изъято и будет возвращено пострадавшим.
«И обязательно пополнит твою казну». — Султан ни на мгновение не сомневался, что ночные погромы прошли если и не по прямому приказу, то уж точно с одобрения собеседника. Но знать и доказать — разные вещи. А собеседник, опутавший своего господина своими людьми, связавший по рукам и ногам, силен. Не дай Всевышний, почувствует опасность! Даже не приказ, всего лишь намек, и неизвестно, кто из самых близких, самых доверенных слуг достанет скрытый под роскошным халатом простенький стилет.
Нет, сходиться с ним в схватке нельзя. Пока нельзя. А что можно? Всего лишь приблизить момент, когда власть перейдет в руки того, кому и должна принадлежать. Сделать шаг, даже шажок, маленький, в котором даже этот хитрый волк не почует угрозы.
— Тем не менее погромы были. И жители города, мои подданные, винят в них меня.
— Но… — Визирь не успел договорить.
— Повелеваю!
Все, разговор закончен. После этого слова оставалось одно — исполнить волю султана. Или повеситься, не дожидаясь лютой казни, чего великий визирь вовсе не собирался делать.