Какой тут секс после такого? И это все еще после работы…"
"— Короче, надо избавить ее от всего этого, — обвожу взглядом ее огород.
— Нашествие тли? Саранчи? Пожар? Нет, тут торф, это очень опасно. Да и жалко такой огород.
— Миша, мать твою, ты, блин, обычно умнее меня. Надо просто улучшить ей жизнь. Облегчить. Какого хрена она носит ведрами воду по всему участку? Почему не придумать какую-нибудь систему, которая при нажатии кнопки будет все ей поливать? Может, даже дистанционно.
— Да, вы правы. Надо завтра заняться изучением.
— Сегодня. Чтобы завтра все установили. Я не хочу проводить вечера вот так. А если не я это буду делать, значит она, что то же самое.
— А знаете что… никогда не думал, что скажу это, но может, все-таки лучше все сжечь? Вы ведь осознаете, что она куда-то девает выращенные овощи и ягоды?
— Продает? Ну и что? Попросим кого-нибудь выкупить.
— Если бы. Закатки, Петр Васильевич. Она делает закатки. И знаете, кто ей будет помогать резать кабачки и прочее на салаты?
— Ты?
— Нет, вы.
— Видал сосун? — тычу фигой теперь уже Медведеву в нос. — Если бы я каждый раз бросал все, что трудно — спился бы как половина моих детдомовцев и ничего бы не добился.
— Вообще-то вы тоже злоупотребляете.
— Ну не под забором же. Вообще молчи, подвязывай давай эту херню.
— Дедушкина внучка.
— Чего?
— Не херня, а дедушкина внучка, сорт такой. Тут же написано.
— Ебанутые, — махнул рукой и вышел из парника.
Еще через час я подумал, что проще сдохнуть.
— Может, и вправду сжечь?
— Я пришел к выводу, что не поможет, — уставшим голосом произносит Миша, пододвигая новое ведро. — Потому что ваша неудачно выбранная суженая за всем бдит. Вы в курсе, что она смотрит на нас почти все время?
— Так я сам не буду поджигать.
Поворачиваюсь к окну и натягиваю улыбку для Василисы.
— Вы слишком сильно улыбаетесь. Мне кажется, зря. Она может понять, что вам это нравится. Завтра еще попросит. Вот увидите.
— Я трубку не возьму.
— Хотя, нет, ваша улыбка больше напоминает сардоническую.
— Это хорошо или плохо?
— Ну как вам сказать… в Древней Греции так называли смех людей, смеющихся в момент своей гибели.