Но раздражение вызывает не столько это, сколько осознание того, что вы позволяете себе делать то, на что не способны мы. Та свобода, которой вы дорожите, хотя порой она граничит со вседозволенностью. При этом вы так тесно сливаетесь со своим зверем, что фактически становитесь единым целым. Даже в этом вы остаетесь независимыми. Никого не слушаете. Ничему просто так не верите. И вы всегда сами по себе, без рамок, законов и цепей, в которые мы, в отличие от вас, заковываем себя сами.
Я улыбнулась и погладила оборотня по щеке:
– Мы не играем чужими чувствами, если в них есть хоть капля правды.
– Знаю, – вздохнул волк. – Когда ты поцеловала меня во второй раз, на меня… озарение снизошло, что ли? В тебе скопилось так много благодати, что ею и меня захлестнуло. И тогда все странности встали на свои места: поведение зверя, мое собственное стремление от тебя избавиться, даже ненависть – все, понимаешь? До этого дня мне было непонятно, отчего мой волк с такой охотой был готов тебе подчиняться.
Я тихо вздохнула.
А я ведь об этом не подумала, когда целовала его на прощание. Считала, что освобождаю его от клятвы, а оно вон как вышло. Все-таки благословение Иллари – штука действенная. Мозги промывает так качественно, что в первый раз с волка напрочь сняло воздействие подавителя эмоций, а во второй помогло услышать его собственного зверя.
– Я тебя выбрал, – так же тихо сообщил оборотень. – В самый первый день. В тот самый миг, когда увидел в том проклятом халате.
Я слабо улыбнулась:
– Что же ты тогда ничего не сказал у святилища?"
"– У меня горло перехватило, – хрипло ответил Рокхет. – Мы со зверем в первый раз тогда стали одним целым по-настоящему. К тому же, хоть ты и отпустила нас, клятва все еще продолжала действовать.