Мы ведь не мужчины — хлопать друг друга по спине и после битвы говорить: «Не держи на меня зла!» Но мы понимаем, что наш мир переменился, а значит, и мы тоже должны меняться, так что она ни разу ни словом, ни взглядом не дала мне понять: ее заветная мечта — чтобы Генрих Тюдор, ее любимый сын, был признан наследником ланкастерского трона. И ни разу даже не намекнула, будто считает, что ее сын более достоин стать королем, чем наш Малыш, наследник трона Йорков.
— А я, кстати, и пришел по поводу Малыша, — сообщил Эдуард.
Я сделала вид, что удивлена, и, широко раскрыв глаза, с улыбкой спросила:
— Вот как? И что же, по-твоему, я должна тебе сказать?
Эдуард усмехнулся и, сдернув подушку с резного ларя, служившего также скамьей, кинул ее на пол и уселся рядом со мной. Подушка, набитая свежим сеном, пахла мятой.
— Ты что же, думаешь, я слепой или просто ничего не понимаю?
— Ни то ни другое, господин мой, — игриво отозвалась я. — Как я могу так думать?
— Все то время, что мы знакомы, ты всегда сидела так, как учила тебя мать: спина совершенно прямая, ноги вместе, руки спокойно лежат на коленях или на подлокотниках кресла.
Я улыбнулась.
— Ты прав. Пожалуй, она и впрямь всегда это знала.
— И что я вижу теперь? Средь бела дня ты предаешься лени, да еще и скамеечку себе под ноги подставила. — Эдуард наклонился, приподнял подол моего платья и обнаружил, что я в одних чулках.
— И что из того? — произнесла я совершенно спокойно.
— А то! Господи, милая, я давно догадался, что ты беременна. Потому что только в этом состоянии ты способна просто сидеть, ничего не делая и подставив под ноги скамеечку. Потому-то я и поинтересовался, уж не думаешь ли ты, что я ослеп?
— Вообще-то, если честно, ты чудовищно плодовит! — воскликнула я.
— И дальше каждый год будешь рожать, — заявил Эдуард, явно ничуть не раскаиваясь. — Помни об этом. Ну и когда же он родится, наш драгоценный малыш?
— Летом, — сообщила я. — И мало того…
— Да?
Я притянула к себе светловолосую голову Эдуарда и прошептала ему на ухо:
— Чувствую, это будет мальчик.