Не было приказа оставить корабль, и потому спаслись лишь те, кто в этот момент были наверху, а механики, трюмные, вся нижняя вахта, а также раненые в лазарете под бронепалубой, вместе с медперсоналом, так и остались замурованными в отсеках. А наверху было очень мало живых, ведь как я сказал, немецкие снаряды сносили там всё."
"Нас тогда было сотня, или даже чуть больше – из тысячи трехсот человек экипажа. И мы видели «Гнейзенау», он прошел на восток мимо нас меньше чем в миле. И он шел довольно быстро и без видимых повреждений, это было страшнее всего.
И больше мне нечего сказать. Кроме того, что наша броня с той дистанции пробивалась немецкими снарядами так же легко, как будто ее не было. Повреждения корпуса ясно показывали, что снаряды взрывались уже внутри броневой цитадели, пробивая палубу или бортовую броню. Парни после говорили, что «Рину», хорошему кораблю, но еще той войны, нельзя было сражаться один на один с новым линкором.
Что было после? Больше суток в воде, сэр. Не знаю, как я выжил. А многим не повезло. Вода была холодная, и еще акулы – мне сказали, кого-то съели буквально за час до спасения. А нашего командира, кэптена Уильяма Перри, так никто и не видел, ни живым, ни мертвым.
Но я прошу, сэр, когда выйду из госпиталя, определите меня во флот! Чтобы я мог отомстить этим джерри за погибших ребят…
(Из 1280 человек экипажа «Ринауна» остались в живых тридцать восемь.
Эрих Хартманн, авианосец «Цеппелин»
Война наконец повернулась положительной стороной, почетной и достойной истинного немецкого рыцаря! Палубная авиация имела привилегии в сроках выслуги в чин и в жалованье.
Эрих был хорошим пилотом, с отличной реакцией и «чувством машины». Оттого ему не составило большого труда обучиться взлету и посадке при работе с авианосца. Сначала, конечно, был тренажер, где недолет-перелет был не опасен. Но как имитировать качку, когда «взлетная полоса» шатается в стороны и ходит вверх-вниз? К этому пришлось привыкать уже на корабле.