— Кончили агитировать?
— Я не агитирую, а указываю единственный путь, который даст вам право просить советский суд о снисхождении.
— А если я не желаю смягчать свою участь?
— Трудно в это поверить. Вы хотите жить, вы ведь еще молоды.
— Молода? И даже красива. Да? Я вам нравлюсь, майор? Наверно, очень нравлюсь? Ведь вы даже запомнили, в каких сапогах я ходила в Грюнвальде.
— Значит вы были в Грюнвальде? — спросил Чингизов.
— Ах! Поймали на слове! Вот и запутали бедную обвиняемую. Что же мне теперь делать?
— Прежде всего перестать паясничать.
— Нет, почему не весело? Очень даже весело. Смеяться хочется.
— Над чем?
— Над вами. Сидят два таких симпатичных военных, вежливо разговаривают, все думают, как бы им покультурнее отправить на тот свет Луизу Дидрих, она же Татьяна Остапенко, тридцати пяти лет от роду. Наши бы с вами не церемонились. Они бы вам сперва косточки переломали…
— Или угостили бы отравленным пивком, как старшину Владимира Соловьева? — спросил Чингизов.
— Так.
— Вы и Василия Кокорева должны были отравить?
— Да, отравила бы, — с тупым безразличием ответила Татьяна. — А что, он лучше других?
— И Семиреченко? — спросил Любавин.
— Его с особым удовольствием.
— Почему же именно его с особым удовольствием?
— Это к следствию не относится. Задавайте другие вопросы.
— Вам был уже задан вопрос в самом начале следствия. Вы еще не ответили на него, — сказал Чингизов.
— Ах, простите, забыла, что вам нужно протокольчик оформить.