Он аж гореть начинает от желания подолбиться.
— Можешь надеть трусы. И майку, — разрешаю.
Рядом ложусь. Одеваться не собираюсь. Нравится мне ощущать тепло её тела кожей своей. Я его хорошо чую даже на расстоянии. Чем-то сладким от неё веет. Как тёплым ветром и солнцем. Можно даже глаза закрыть и представить, как её волосы лицо щекочут. Паутинкой невесомой.
— Щель ещё кровоточит?
Она смущается и, быстро натянув майку, ныряет под одеяло. Старается дистанцию держать. Умница деваха. Сечёт, что меня злить не надо. Только держаться дальше для меня не вариант, оказывается.
— Извини.
— За что?
— Тут рана. Тебе больно, наверно.
— Больно? Ты же меня видела. Ну? Думаешь, вот это больно? Можешь пальцы засунуть, поковырять. Херня…
Отрицательно качает головой. Дышит едва заметно. Тихо-тихо так. Замирает, выжидая. Как полевой зверёк. Чуть что — удрать готова.
— Ты не ответила!
Левой ладонью живот её накрываю. Впалый, мягкий. Как перина белоснежная.
Пупок как точка в конце предложения. Кругленький, аккуратный.
Всё в ней такое мягкое и успокаивающее, что ли. Но похотью раздирает жёстко. Только вздрочнул, а дурная кровь опять к концу болта приливает. Каменный становится. Опухший.
Вот как можно быть такой? Ни хрена не делать, но заставлять при этом конец смазкой течь… Как будто слюни, блять, на неё пускаю.
Глава 41. Зверь
— Щель сильно кровоточит?
Малая глаза прикрывает, но отвечает почти сразу же. Краснеет. Не привыкшая дела свои бабские со мной обсуждать. Да и меня бы её течка, прокладки и прочая дребедень бы не волновали, не будь она для меня нужной.
— Немного.
— Немного это сколько?
Пальцами резинку трусов её цепляю. Немного внутрь.
— Я не замеряла. Есть ещё выделения, — быстро тараторит она. — Есть. Нельзя меня трогать. Нельзя…
— Я твою щель трогать не стану. Но потопом ты кровать не заливаешь, значит, можно немного позабавиться, — ухмыляюсь. — Тебе понравится…
— Нет. Мне не может нравиться то, что ты делаешь. Это против моей воли.