Все так, все чистая правда, с работы она возвращалась замученная и почти надорванная. Но… «Сватает, – подумал Иван. – Вот и корысть. Нет, Нонна чудесный человек, человек высшей пробы. И скорее всего, приютила бы меня и без этого. Или нет? Или этот план возник потом? Кто его знает». Но было понятно, что парня у Марины нет – слишком скромна, слишком замкнута, слишком стеснительна. Но Иван? Зачем он им? Безработный инвалид, без жилья и работы? Хорош женишок! Или на безрыбье и рак рыба?
Конечно, он Нонне не отказал.
В театре он исподтишка поглядывал на Марину. А ведь хороша! Пушистые, с золотистым отливом волосы. Белая кожа с нежным румянцем, длинные темные ресницы. Прелестная женщина – тонкая, нежная, чувствительная – из тех, кого не отметишь и не заметишь сразу, незаметная, неброская, но, когда обратишь внимание, глаз не отведешь, так хороша.
В тот вечер Иван впервые посмотрел на Марину другим взглядом – заинтересованным, мужским.
Чистая девочка. Прозрачная и понятная. Такая не способна на подлости и предательство. Такая будет вечно любить. Но дело не в ней, с ней все понятно. Он. Дело тут в нем и только в нем.
Стоял апрель, и на улице было неожиданно для Ленинграда тепло. В воздухе отчетливо пахло весной. Они молча шли по улице, разговаривать ни о чем не хотелось.
Наверное, ему надо было пригласить ее в кафе, но, увы, не было денег. Можно посидеть в парке – погода располагала. Так и сделали – в Катькином саду сели на скамейку.
Обсудили спектакль, поговорили о какой-то ерунде вроде неожиданно ранней весны и предположительно жаркого лета. Иван сказал, что мечтает поехать в Репино, соскучился по воде:
– Я же рак, стихия водная, и без воды не могу. Да просто искупаться и походить по лесу, полежать под соснами, вдыхая их смолистый горьковатый запах.
Она обрадовалась:
– А я – рыба!
И оказалось, что и ее любимым временем препровождения были лесные прогулки и купание. Удивились совпадению и, смущенные, замолчали. Рядом с ним, в десяти сантиметрах, не больше, сидела прекрасная молодая женщина. А он медлил, не решаясь взять ее руку. «Как пацан, ей-богу, и чего я робею?»
Рука ее оказалась легкой, почти невесомой, прохладной и гладкой. И чуть-чуть напряженной.