– Господи, да не может быть! – бормотал ошарашенный Иван. – Она так любила жизнь! Так ценила свои… удовольствия! Да она вся была сама жизнь! Нет, невозможно!
Но Борьке уже наскучило говорить на невеселую тему, и он, не скрывая раздражения и тоски, вяло зевнул и посмотрел на часы.
– Ценила, любила. А потом, видать, разлюбила! К мужу приперлась, а там у него семья и дети, кажется, двое. А она-то родить ему не смогла. Так вот, – Борька снова зевнул, – посмотрела она на эту семейку – и тю-тю обратно в Москву.
Иван не ответил, скупо кивнул и бросил:
– Пока! Счастливо тебе.
И, позабыв про творог, быстро зашагал к выходу.
Отойдя на приличное расстояние – не дай бог снова нарваться на этого везунчика и хвастуна, – сел на скамейку и дрожащими пальцами достал сигарету.
На душе было тошно. Майя, Майя! Что ты наделала? Нет, все можно понять! Но чтобы так? Что за жизнь? Почему?
Погано было на сердце, чувствовал и свою вину. А впрочем, чем он виноват? Мальчишка, совсем зеленый пацан. Все сделала она и только она. А он, да, согласился. А как от такого откажешься? Но утешения не помогли – долго еще было тошно. Ну а потом… Потом все, конечно, забылось. Теперь была сегодняшняя жизнь. Что вспоминать прошлую?
Ленинград
И снова Ленинград.
Это был май, зеленый и юный, пахнувший молодой свежей зеленью, такой долгожданный после долгой, снежной зимы. Замученный городской люд в первые теплые выходные с радостью вывалился на улицы и площади, оккупировал парки и близлежащие лесные массивы, и отовсюду неслись запахи угля и жареного мяса, перебивающие сладкие ароматы черемухи и цветущей липы.
Был выходной, воскресенье, и Иван бесцельно шатался по центру, шел по бульварам – Рождественскому, Страстному, Тверскому.
У кинотеатра «Россия» купил мороженое и с радостью плюхнулся на скамейку напротив бронзового Александра Сергеича.
Мимо него не шла – валила – густая толпа. В «России» показывали новый фильм. В кассе, конечно, билетов не было.