Обмен нашелся только через полтора года, когда Иван уже не сдерживался и от усталости срывался на жену, и начинались перепалки и взаимные претензии, он умолял ее соглашаться на любой вариант. К тому же Алена была беременна. Тянуть было нечего – надо было обустраиваться и начинать нормальную жизнь.
Но суть да дело, вечная морока с оформлением, ожидание документов, наконец, сборы и предстоящий переезд. Да, переезд.
* * *Иван сидел посреди комнаты на бабкином венском стуле и смотрел на свое «наследство» – бабкин комод, этажерка, дедово кресло, обеденный стол.
Как объяснить ей, что это вся его жизнь? Нет, он далеко не тряпичник и не мещанин. Но как он расстанется с бабкиной этажеркой и дедовым креслом? Как снесет на помойку этот шкаф, эти стулья? Как поднимется рука?
Но и тащить за собой, перевозить в другой город, платить огромные деньги за перевозку? Смешно и глупо. И действительно нелепо. Это ему эти вещи дороги, ценны, но не ей.
Он обижался, понимая, что по сути Алена права и захламлять старьем новую квартиру неправильно. Надо ли из-за этой ерунды, из-за этого хлама нервировать беременную жену?
Повезло – кое-что свез к Велижанскому на дачу, а что-то выкинул на помойку. А что делать… Хорошо, что шифоньер взяла баба Валя. «Такое добро на помойку? – возмутилась она. – Да мы за таким шифоньером по году гонялись!»
Ну ладно, в конце концов, все это только вещи, неодушевленное тряпье.
Но как же муторно было на сердце, как же противно! Как будто он предал их, своих дорогих.
Итак, обмен совершился. Но предстояло еще сделать ремонт – маленькая двухкомнатная квартирка в Купчине была страшно запущена.