— Уж если хотел бежать в свою Догму, надо было брать мою тачку!
В ответ на свою шпильку она ждала чего угодно — вспышки ярости или, быть может, какого-то, как всегда, спокойного ответа или просто молчания. Но не того, что он возьмет ее за подбородок, поцелует, и станет целовать слишком долго для того, у кого на счету каждая секунда. Джина попыталась вывернуться, но Вацлав положил ей ладонь на затылок, не давая отстраниться до тех пор, пока он сам не прервал этот странный, чужой поцелуй, в конце которого Джин, обессиленная его напором, сама ответила ему, задыхаясь от какого-то болезненно-сладкого чувства, смешавшегося с отвращением.
Отвернувшись к окну, лишь бы не видеть его четкого профиля, его внимательных серых глаз, Джина надеялась только на одно — что их остановит первый попавшийся дорожный патруль. Но надежда эта была напрасной — вместо того, чтобы поехать через город, Вацлав свернул на какую-то окольную дорогу, в буйно расцвеченный осенним увяданием лес, багрец, охра и изумруды которого совсем на чуть-чуть подсветило слабое, неверное солнце, прежде чем уйти в закат.
Догма.
Неужели Вацлав Кнедл действительно увезет ее в Догму? Никакой погони, ни намека на преследование. Нельзя просто так взять и унести с собой понравившегося человека… Нельзя? Вацлав Кнедл доказал, что можно. Как в каком-то дурном сне, глупом фильме, какой-то бульварной книжонке, написанной бесталанным автором…
Это так нелепо, что действительно может стать правдой.
Тем удивительнее, нереальнее была картина, открывшаяся за следующим поворотом.