И он, Вацлав Кнедл. Он никогда не валялся у нее в ногах, но она помнит его ошеломленные и восторженные глаза после того поцелуя в Магистральном зале академии… Интересно, осталось ли что-то от той сумасшедшей любви странного парня? Или он довольствуется пышногрудой Доротой Лесьяк, которая считает себя красой всех лесов и полей Догмы?
Джин единственная из всей академии не читала его писем, сразу решив, что ей это не нужно, но все равно их содержание до нее доносили. Об этом тогда судачили все, а ее это касалось напрямую, и мимо пройти просто не могло.
Пять лет назад Вацлав Кнедл так страстно и бесстыдно мечтал о ней, неужели эти мечты прошли бесследно? Немыслимо! Невозможно! Она — Джина Моранте, и даже в этой нелепой косынке и фартуке все равно восхитительна и, если захочет, может возбудить в мужчине самые горячие чувства
Тем более в мужчине, который любил ее когда-то. И пусть он изменился, и больше всего сейчас напоминает какую-то смерзшуюся глыбу льда и камня, к ней он не сможет остаться равнодушным!
Повернувшись к окну спиной, Вацлав застегивал запонку на правой манжете своей белоснежной рубашки.
— Порвете рукав. Дайте я, — дерзко сказала Джина и, не дожидаясь его ответа, уверенно подошла и притронулась к его запястью.
Наверное, Кнедл должен был окоротить ее, рявкнуть что-то вроде: «Ты что себе позволяешь, чернавка!», но он молчал.
Но сейчас это другой человек с совершенно иной, жесткой, откровенно мужской энергетикой, которую Джин, склонившись к манжете, воспринимала так остро, будто ее можно было увидеть и потрогать. Воюя с непослушной запонкой, она чувствовала его долгий взгляд и его дыхание на своем виске.
Черт, ногти слишком короткие, длинными было бы удобнее! Первое, что сделали с ней в Сортировочном центре после инъекции вефриума — лишили восхитительного маникюра.