Пожалуй, если бы он сейчас опустился перед ней на колени, прикоснулся губами к костяшкам ее пальцев, прошептал, что мечтает о втором поцелуе, мечтает о ней, о ее великолепном теле на шелковых простынях и…
— Так мы делаем последний прогон или нет? — буднично спросил Кнедл, подняв на Джин призрачно-серые глаза, в которых ничего сейчас нельзя было прочесть.
— Да. Да, конечно.
Джин провела раскрытой ладонью по своей одежде — от груди и вниз. В мгновение ока современное платье трансформировалась в белое шелковое платье до пола, украшенное пышно задрапированной сзади вуалью, на руках у нее оказались короткие белые перчатки, не скрывающие запястий, а в руках — кружевной зонтик.
— Я на минутку, — проговорила Джин, делая вид, будто только зашла в воображаемую комнату. — Мне надо с мамой к портнихе, я просто убежала от нее на часок.
— Ты теперь забегаешь ко мне, как к больному, навестить. Тебе это в муку, но долг велит. Больных нельзя бросать, — без всякого выражения произнес Кнедл, не подхватывая ее игру.
— Что ты говоришь? — всхлипнула Джин. — Я тебе все отдаю, что у меня есть! Иди ко мне, поцелуй же меня!
Дальше шла реплика Вацлава, но он молчал.
— Почему, когда ты рядом, все по иному? — будто через силу проговорил он наконец.
— Я жду тебя, только тебя, ты не идешь, я умираю, готов убить тебя и себя. Но когда ты рядом, все забывается и есть только ты. Весь мир-ты…
— Ты любишь только мое тело, а не душу… — Джин с грустью хлопнула ресницами.
— Что ты говоришь, из какой это пьесы? — Вацлав усмехнулся, глядя ей прямо в глаза.
— Не будем ссориться, перестань меня ревновать хоть нынче, в такой чудный день! — капризно перебила Джина. — Как ты не понимаешь, что ты для меня единственный? Ты — лучше всех! Я твоя, твоя… Ну, целуй же меня…
Джин резко замолчала, так и не договорив свою реплику, во все глаза глядя на троих парней, которые вошли в танцевальный зал.