Бесспорное правосудие

Также невозможно было знать, что Олдридж садист.

Дэлглиш молча слушал, и Ульрик продолжил:

– Его извращение настолько широко распространено, что слово «извращение» звучит как-то неуместно. Ему нравилось бить маленьких мальчиков. В этом деле он проявлял одну тонкость, которая, пожалуй, давала ему право претендовать на оригинальность. Олдридж «прописывал» провинившемуся определенное количество ударов розгами, но наказание свершалось не сразу, а растягивалось на неделю и осуществлялось публично в определенное время, обычно после завтрака.

Вот это предчувствие унижения и боли Маркес не смог вынести. Это был робкий и чувствительный мальчик. Он повесился на перилах лестницы на веревке, скрученной из собственной пижамы. Смерть не была быстрой – он долго задыхался. Последовавший за этим публичный скандал привел к закрытию школы и концу карьеры Олдриджа. Не знаю, как сложилась его дальнейшая жизнь. Думаю, что предоставил вам хоть и краткую, но достаточно ясную информацию о том, что вы хотели знать.

– Олдриджа и его жены нет в живых, – сказал Дэлглиш. Он хотел прибавить, что после них осталась дочь, которая не терпела мужчин, но преуспела в мужской профессии, чей брак кончился разводом, а дочь не любила ее. Больше себе, чем Ульрику, он сказал:

– Это не ее вина.

– Вина? Я не употреблял этого слова. Оно подразумевает, что мы контролируем наши действия, что, на мой взгляд, в большой степени иллюзия. Вы полицейский. Вы должны верить в свободу воли. Уголовное право исходит из того, что большинство из нас контролирует свои действия.

Нет, это не ее вина. Возможно, это ее несчастье. Как я уже сказал, мы никогда это не обсуждали. Личную жизнь надо хранить подальше от «Чемберс». Кто-то несет страшную вину за смерть моего брата, но это не была – и не есть – Венис Олдридж. А сейчас, если вы не возражаете, я хотел бы пойти домой."

"Глава тридцатая

Саймон Костелло занимал одну из небольших комнат на третьем этаже. Это был удобный, хотя и содержащийся в беспорядке кабинет, где единственной личной вещью был стоящий на письменном столе большой фотопортрет жены в серебряной рамке.

Вошедшего Дэлглиша он жестом пригласил сесть в одно из двух кресел, стоявших не у камина, как обычно, а по разным сторонам столика у окна. Освещенные снизу листья огромного конского каштана отбрасывали на стекло черно-серебряные тени.

Садясь в кресло напротив, Костелло сказал:

– Я расцениваю ваш визит как официальный, хотя вы пришли один.