Руки, которые избивали его, и колошматили, и лупили ремнем; руки назойливые, которые старались быть нежными, но пугали его, рыскающие руки – мягкие, влажные или твердые, ощупывающие его по ночам под одеялом, руки, закрывающие ему рот, ползающие по его неподвижному телу; руки врачей, социальных работников, учителя с ногтями лопатой и шелковистыми волосками на пальцах. Именно так он называл его в воспоминаниях – учитель, без имени, хотя у него он жил дольше всего.
– Поставь здесь свою подпись, мальчуган, это твоя сберегательная книжка.
– Но так написано в моем свидетельстве о рож-дении.
Его свидетельство о рождении! Неполный документ. Нет фамилии отца. О его существовании говорила только увеличивающаяся с каждым годом казенная папка.
– Я хотел бы называться Эш, – сказал он. Так его и записали. Теперь это была его фамилия. Никакой другой ему не надо.
За именами пришли голоса. Вот дядя Маки, хотя тот ему вовсе не дядя, он орет на мать, а сам Гарри, забившись в угол, следит за развитием ссоры, ожидая побоев.
– Или уйдет этот проклятый выблядок, или уйду я. Выбирай – я или он.
Он дрался с дядей Маки, как дикая кошка, – царапался, пинался, плевал, вцеплялся ему в волосы. На этом негодяе все же остались его метки.
"Теперь голоса заполнили все вокруг, заглушив даже шелест камыша. Озабоченные голоса социальных работников, подчеркнуто веселые голоса очередных приемных родителей, ищущих к нему подход. Школьный учитель думал, что нашел этот подход. Эш хотел научиться некоторым вещам в семье учителя – говорить, вести себя за столом, держать себя, как они. Ложась в постель, он вдыхал запах свежевыстиранного белья, такой же свежестью пахла и надетая через голову рубашка. Когда-нибудь он будет богатым и могущественным.