Машинально, не различая даже лиц, — тем более, не слыша их имен, что девушки выкрикивают звонкими или томными, голосами, подписываю несколько открыток и блокнотов и прохожу мимо, вперед, надеясь, что это море как-нибудь расступиться, рассеянно и, наверно, невпопад, что-то кому-то отвечая.
Не нужно было выходить первым — но кто ж думал, что и в этом незаметном, почти крошечном проходике, девчонки додумаются караулить?
Ныряю в дворик за широкими деревьями, обещая, что завтра непременно пообщаюсь поближе с барышнями, а вот прямо сейчас у меня — срочные дела, — и тяжело опускаюсь на лавочку, закуривая очередную сигарету.
Мира…
Пальцы сжимаются в кулаки до боли, пока я жадно, судорожно затягиваюсь.
И что я буду делать потом, когда ее найду, когда смогу к ней подойти?
Она совсем не выглядела потерянной, явно, в отличие от меня, не превратилась в бледную тень, одно воспоминание себя прежней.
Блядь — никогда бы не подумал, что сам когда-то окажусь для кого-нибудь просто мимолетным романом, о котором и не вспоминают, — приключением, и ничего более!
Вытаскиваю из кармана затертую глазами до дыр смятую записку, разглаживаю, снова, как идиот, пялюсь на расплывающиеся перед глазами буквы, выведенные ее рукой
А после решительно подымаюсь и иду туда, куда и собирался — к цветочному магазинчику на углу.
На автомате беру огромный букет розовых лилий, — единственные цветы, которые я когда-либо покупал. Естественно, для нее, все только для нее одной, — и вовсе не затем, чтобы ухаживать, нет, мы тогда уже были вместе! Причем так, что мне казалось, будто намертво впечатались — и телами и всеми чувствами, каждым вздохом, — казалось, навсегда, и уже — не разъединить…
Ее любимый запах, ее любымые цветы, как и латте с корицей и круассаны с вишней — еще горячий, с хрустящей корочкой — ее любимый завтрак.