Догнала бы её старость, не пережил бы он горя того. И сам сгинул, и троих моих старших братьев сгубил в той охоте. Так я вождём и стал. С тех пор проще нам. Я ведь единственный на весь клан старожил. Никто боле не добрался до сотни пока.
— А твоя мать?
Такой вопрос мог задать только бес. Понятно же всё. Зачем бередить?
— Мамку старость забрала, — к моему удивлению, совершенно спокойно сообщил снежник. — Не было у меня лишних семян её дальше тянуть. У нас с той поры закон строгий — года в первую очередь мужикам добавляем.
По уму… А должно быть по совести. Теперь ясно, почему из семи доживающих, что ползут сейчас в гору, всего один старик на аж шесть старух. Под себя вождь гребёт всё. Мужики в клане — его плоть от плоти, а бабы — их дело рожать новых воинов. И понятно, отчего у Маскара в отмере всего пара лет. Больше тут про запас не держат.
Дураки всё же снежники. На большой земле живут, вокруг дичи полно, а охотой едва-едва свои беды вытягивают. И всё дело в их вере. Что своих, кто за век ушёл возрастом, от старости постоянно спасать — бремя тяжкое, что без дара на старого зверя ходить — риск большой. Вот и получается, что охотники с островов, у кого одарённые есть в ватагах, не в пример ценнее добычу берут.
— Фух… Поднялись.
Маскар первым достиг верхней точки подъёма и, скинув мешок со спины, приставил ко лбу ладонь.
Последние относительно невысокие горы. Дальше только пики-гиганты горбатой стеной, где лишь камень сплошной и одни ледники, что не таят и летом. В тех поднебесных краях не выжить, ни людям, ни хортам. Другой мир. Недоступный, суровый. Мир вечного холода. Только к морю поближе горы ниже становятся. Только там на ту сторону перебраться возможно, где тракт и проходит. То есть, раньше было возможно.