— Ну, может, попрощаемся, маманя?— молвил он, поднимаясь.— Пришли за мной. Может, последний раз видимся...
— Алешенька! Да повинись ты, непутевый. В чем вина-то твоя,— мать, обхватив сына за шею, забилась у него на груди в рыданиях.
Он насупился, снял ее руки со своих плеч, слегка отстранил ее от себя и, ссутулившись, шагнул мимо конвоира за порог.
Долго не могла успокоиться Шубина. Сидя у стола, плакала тихо, подперев рукой подбородок. В таком положении ее и застал вошедший в комнату Васин.
— Вы что же, Надежда Арсентьевна, не завтракали?
— Какая теперь еда?..
— Меня зовут Аркадий Павлович...
— Тяжко мне, Аркадий Павлович, ох тяжко! Лучше б не встречала я его. Душу разбередила только. Что он натворил-то, скажите? Что с ним будет? Скажите правду!
— Правду? Суд его ждет. Я вчера уже сказал вам, Надежда Арсентьевна, враг он, ваш сын.
— Ах ты, боже мой! Он сам-то вам хоть что-нибудь рассказывал?
— Говорит очень мало, правду скрывает.
— Может, вы при мне с ним погутарите? Я бы постыдила его, ведь сын он мне!
— Это можно, если вы этого желаете. Пока позавтракайте и никуда не уходите со двора, а то часовой вас не выпустит без моего разрешения.
В обед встреча состоялась.
И снова Шубин будто преобразился. Не было вчерашнего Алексея, не было ни дрожи в голосе, ни искренности в васильковых глазах. Они опять смотрели колюче, настороженно, исподлобья. Он повторил то же, что рассказывал на предыдущих допросах. И ни слова сверх того.
— Вижу, Шубин, вы ничего не осознали,—покачал головой Васин."
"— Алеша,— обратилась к нему мать,— скажи ты все, ради бога.
— Нет, маманя, жизни дальше мне нет! Тут я враг, и один мне конец.
— Что же ты натворил, сынок?
— Что натворил? А как только подрос и как стал понимать, кто мой отец, кто дядя Андрей, что с нами сделала Советская власть, так с тех пор у меня начала расти злость на всех. Я никому не могу этого простить. Всех бы этих активистов, коммунистов...— он зло заработал желваками.