Акулина ничего, хорошую партию подобрала себе; будущий сват, мельник Желтов, по нутру пришелся Игнату — крепкий хозяин, самостоятельный. Его сын Евстафий, хотя и молодой еще, но зато весь в отца — хваткий хлопец, даже с прикусом — схватит, не вырвешь. Правда, рябоват. И рыжий, как огонь.
А вот младшая, Нюрка, балаболка, вся в женину породу пошла. Спешно, даже раньше Акулины, выскочила за чахлого — тьфу!— мужичишку, вдовца, старше лет на пятнадцать. Но не стал Игнат дочери поперек дороги: зять-то как-никак землеустроитель, значит, польза от него выпадала.
Надежды оправдались: городской зятек содействовал в этих делах Игнату безоговорочно.
Через зиму вслед за Нюркой и Акулина со своим Евстафием укатили в город. Сначала на фабрике работали, потом, прослышала мать, что задумали они на докторов учиться. Сообщила об этом мужу Марта Прокопьевна с робкой надеждой услышать одобрение.
— Никчемное дело. Научатся дураков облапошивать, как нас с тобой. Ну, чем тебе этот городской коновал помог? Гляди, вон уж еле ползаешь. А я ему, ироду, перстень с жемчугом отвалил.
Что случилось с Мартохой, тихой и покорной, ни в чем и никогда не перечившей мужу? И без того бледная, она побледнела еще больше, затряслась и бросила в лицо Игнату:
— Перстень, говоришь? Перстень! Пожалел, стало быть?! А того не помнишь, как добыл-то его? Прямо с пальцем.
— Молчи, дура!— бросил Мещеряков испуганный взгляд на открытую створку окна.
Но Марта и без того уже молчала. Она неловко сползла с табурета, на котором сидела, и вытянулась на полу в тяжелом беспамятстве.
На этот раз она не померла. Но уже не вставала с кровати, с каждым днем заметно угасала, как оплывшая до основания свеча.
Софья недолго жила под родным кровом после смерти матери. Уехала от нелюдимого отца к Акулине. И остался Игнат один.