Там двое наших, студенты какие-то, и еще одна американка, настоящая, но по-русски говорит очень хорошо, только с таким смешным акцентом. Как Никулин в фильме, помнишь: «Чьорт побьери!» У нее дедушка русский, из России эмигрант, он ее и русскому языку учил, а она давно мечтала в Россию приехать, посмотреть, как у нас, а в «Гринписе» этом она с четырнадцати лет состоит, и мне тоже как раз четырнадцать, а она уже и в Африке была, и в Австралии, они там кенгуру охраняли, а у себя в Америке жили на ядерном полигоне в палатках, чтобы бомбу не взрывали.
– Безумно! Так вы что же, теперь в Чернобыле жить будете? Или на ЛАЭС? Да и кенгуру у нас нет. Разве только в Зоопарке…
– Ты можешь сколько угодно смеяться! – решительно заявила Антонина. – Потому что все равно не поймешь! Сюзанна так и сказала: люди не понимают нас, не понимают того, что мы работаем ради их же блага. Но мир обывателя так узок! – я мелко захихикала. – И что бы вы не говорили… (Мы, обыватели, надо полагать. Вряд ли Антонина вдруг стала обращаться ко мне на «вы».
– Тоня, я в восхищении! – крикнула я, всегда стараясь быть честной с дочерью. Это, пожалуй, мой единственный воспитательный прием.
Антонина обернулась, и я увидела, что по лицу ее медленно текут слезы.
– Что?! – прошептала я. Произнесенное слово больно оцарапало горло.
– Мама, ты сядь, – сказала Антонина. – И не волнуйся.
О чем я подумала и что успела предположить в течении последовавшей паузы, многие, включая незабвенного Фамусова, догадаются сами. Остальным, как я уже упоминала, – не понять.
– Мы с Танькой за ним следили, – заявила Антонина. – Он – козел, как и все."
"– Что-о? – изумилась я, ничего не поняв, но испытав род облегчения. Кажется, детективный вирус, внезапно захлестнувший мое окружение, поразил и младшее поколение.
– За Олегом, – в глаза Антонина, изрядно запинаясь, называла Олега папой. За глаза – только по имени. – Твоя красотка Женя его охмурила, а он пошел, как телок на веревочке.
Мне стало жарко и холодно одновременно.
– Антонина, ты говоришь ерунду! – отчеканила я.
– Как бы не так! – грустно возразила дочь. – Она на него еще здесь глаз положила.