Он уже пробуждал лучшие чувства в моей дочери Антонине, насельниках каморы и сквота, в замороженном сэнсее, однажды, если я правильно понимаю, мог бы спасти девочку-наркоманку. Ему просто не хватило времени… Ее звали Гуттиэре…
– Какое странное имя… – странным, треснувшим голосом сказал Вадим. Я заглянула ему в лицо, но в темноте ничего не увидела. Ночные гирлянды, освещающие мосты, давали слишком мало света.
– Это имя возлюбленной Ихтиандра из романа Беляева «Человек-амфибия».
– Да, я знаю…
– Эта девочка была танцовщицей.
– Расскажите, что знаете. Только это. Прошу вас. Больше я ни стану спрашивать ни о чем…
– И как же вы собираетесь его спасать?
– Я же уже сказала вам, гражданин Гадюкин… Играйте себе в ваши мужские игры…
– Но я могу…
– Если вы пустите за мной наружку, я гарантирую вам международный скандал.
Вадим скептически заулыбался. Впрочем, как-то через силу, как мне показалось.
– Не улыбайтесь. Мой бывший муж, отец Антонины, – гражданин Мексики, историк с мировым именем.
Вадим широко распахнул свои ошеломительно синие глаза.
«23 февраля Штирлиц надел свою старую, любимую буденовку, взял в руки красное знамя и, распевая по-русски революционные песни, пошел к рейхсканцелярии. В этот день он как никогда был близок к провалу.
– Анджа, вы рехнулись? От переживаний на почве пропавших папок и возвращения бывшего мужа… – спросил Вадим.
– Нет конечно, я совершенно нормальна, – отмахнулась я и тут же безумно захохотала прямо ему в лицо.
«А за окном шел дождь и взвод гестапо…»
* * *– Я знала, – заявила Ирка, судорожно скусывая с губ остатки помады. Рот ее при этом дергался и казалось, что у Ирки внезапно открылся нервный тик. – Я всегда знала, что этим кончится.