Сам мозг его был подобен глубокому океану, в котором он видел только поверхность, и только на поверхности мог жить и дышать. В принципе, таков мозг всех людей, но Кешка, разумеется, не мог знать об этом.
Ночи становились холоднее, и хотя Кешка пока еще не особо мерз, он понимал, что надвигается зима. Как-то на одной из помоек он повстречал дедка с авоськой в руке, который копался в мусоре толстой, хорошо оструганной палкой с гвоздем на конце. Дедок в клетчатом пальто долго разглядывал Кешку подслеповатыми, но добрыми и внимательными глазами, а потом спросил, шепелявя и пуская пузыри с правого, как-то неловко опущенного угла рта (присмотревшись, Кешка заметил неловкость всей правой стороны дедка, и палку он держал в левой руке…):
– Нора-то на зиму у тебя есть?
– Не-ет, – Кешка неуверенно покачал головой, прикидывая, что же может считаться норой в Городе.
– Ищи, милай, ищи, – дедок перекинул палку в бессильную правую руку и назидательно потряс скрюченным пальцем перед Кешкиным носом.
– Кешка, – сказал Кешка и, подумав, добавил. – Придурок.
– Эк как! – дедок огорченно покачал головой и в сердцах шуранул палкой в помойном баке. Тощая полосатая кошка прыснула из-под ржавой кромки. – Но ты, Кешка, все равно ищи, ищи. Схорониться надо, понимаешь? – дед сделал свободной рукой такое движение, как будто не то плывет, не то заползает куда-то. – Холода пережить.
– Зима. Да, – сказал Кешка, желая принять участие в разговоре.
– Вот-вот, – обрадовался дедок. – Понял, значит? Молодец! Тебе бы скооперироваться с кем. Ты вроде парень-то здоровый, сильный. Может и сгодился бы кому. В струю какую вышел. Я-то стар уже, кое-как себя могу прокормить, а тебе с меня толку чуть. Тебя бы к молодым, бритым… Ты, знаешь, чего? Ты где кантуешься-то? Живешь где?
– Где костер, – сказал Кешка, подумав, что дедку, наверное, негде жить, а лавку в кусты можно и еще одну приволочь.
– Какой костер? – удивился дедок и тут же захихикал, хлопнув себя ладонью по шафранно-желтому лбу.