— Да и вообще,
— она поцеловала его в щеку, с удовольствием вдыхая запах его одеколона, — мне нравится делать расчеты. Просто сегодня я немного не выспалась, потому что…
мой муж разбудил меня среди ночи.
— Элизабет, — нерешительно начал Ян, — дело в том, что и… — Он замолчал и покачал головой, но, поскольку Шипли уже стоял в дверях, чтобы объявить о приходе посетителей, Элизабет не стала уточнять, что он хотел сказать.
До следующего утра.
Чтобы не занимать его кабинет и не нарушать график его работы, Элизабет расположилась с бумагами в библиотеке.
Убедившись, что полученный итог составляет триста шестьдесят четыре фунта, она улыбнулась и попыталась вспомнить, какую цифру назвал вчера Ян. так и не вспомнив, она порылась в бумагах и наконец между страницами книги нашла клочок бумаги, на котором была написана полученная им цифра.
Элизабет долго переводила ошарашенный взгляд со своего листка на листок Яна, который бессознательно стиснула в руке. Триста шестьдесят четыре фунта.
Она не могла определить для себя чувство, которое при этом испытала, но тело ее охватила странная дрожь. В течение нескольких секунд он подсчитал итог, на который она потратила как минимум час.
Она все еще стояла с бумагами в руках, когда в библиотеку оглянул Ян, чтобы пригласить ее покататься верхом.
— Никак не получишь правильный ответ, дорогая, — сочувственно улыбнулся он, неверно истолковав причину ее настороженного взгляда.
— Нет, я уже сосчитала, — сказала Элизабет, и в голосе ее невольно прозвучало обвинение. Она подошла и протянула ему листки, которые держала в руках. — Но мне хотелось бы знать, — продолжила она, не отрывая от него взгляда, — как это ты получил ют же самый ответ в течение нескольких секунд.
Улыбка сползла с его лица, и он засунул руки в карманы, проигнорировав ее протянутую руку с листками бумаги.
— Этот ответ мне дать сложнее, чем тот, что я написал тебе вчера на бумажке….
— Ты действительно можешь это делать: считать такие цифры в уме? За одну секунду?
Он коротко кивнул. Элизабет продолжала с опаской смотреть на него, как на какое-то диковинное существо, и выражение его лица стало жестким. Холодным, отрывистым голосом он произнес:
— Я был бы тебе весьма признателен, если бы ты перестала смотреть на меня, как на ярмарочного урода.