Должно быть, когда-то обивка дивана была зеленой с белым, но со временем стала совершенно серого цвета. Элизабет не сомневалась, что этот диван был сплавлен сюда из господского дома за ненадобностью.
Усевшись настолько далеко от Яна, насколько позволял диван, Элизабет скрестила ноги под юбкой. Он обещал, что она будет «в безопасности», что оставляло, как она теперь поняла, большой простор для интерпретации.
— Если я останусь, — с трудом выговорила она, — думаю, нам надо условиться о соблюдении всех правил.
— Каких, например?
— Ну, для начала вы должны перестать обращаться ко мне по имени.
— Принимая во внимание, что мы целовались в саду вчера вечером, я буду чувствовать себя глупо, называя вас «мисс Кэмерон».
Сейчас было самое время сообщить ему, что она леди Кэмерон, но упоминание о том незабываемом (и абсолютно запретном) происшествии слишком сильно подействовало на нее, чтобы она побеспокоилась о такой малости.
— Что бы ни случилось вчера вечером, это не должно повлиять на наше поведение сегодня.
— Так вот как это делается? — спросил он, и глаза его начали весело поблескивать. — Простите, но я не представлял, что вы сверяете каждый свой шаг с условностями света.
Конечно, такому человеку — не связанному никакой ответственностью игроку — условности и правила светского этикета должны казаться ужасно утомительными, но Элизабет понимала, что сейчас для нее крайне важно убедить его принять ее точку зрения.
— О, но это действительно так, — подтвердила она, — у нас, Кэмеронов, вообще очень обостренное отношение ко всякого рода условностям и тонкостям светского этикета. Как вы уже поняли прошлой ночью, я, например, предпочитаю смерть бесчестью. Мы также верим в Бога, Отечество и короля и… и в право собственности.
— Понятно, — сказал Ян, и губы его чуть-чуть задрожали, удерживая улыбку. — Только скажите мне, — вкрадчиво спросил он, — как такая церемонная особа могла вчера вечером скрестить шпаги с целой толпой мужчин ради того, чтобы защитить репутацию совершенно незнакомого ей человека?
— Ах, это… — сказала Элизабет. — Ну, это… ну, назовем это моим обостренным чувством справедливости.