Мистер Берк, привыкший к приездам герцога во всякое время дня и ночи и в каком угодно расхристанном виде, подошел к дверям.
— Вам что-нибудь угодно, ваша светлость?
Френсис указал на бренди, стоявшее на столике. Мистер Берк поставил графин и бокал на письменный стол.
— Что-нибудь еще, ваша светлость?
Герцог указал на дверь. Берк поклонился и вышел.
Френсис налил себе полный стакан и осушил его залпом. Спустя несколько минут он перестал чувствовать пульсирующую боль в паху, но удар по самолюбию и гордости все еще ощущался и был невыносим.
Ни одна женщина еще не отвергала его. Это выходило за рамки его понимания — чтобы какая-то особа смогла устоять перед ним, особенно та, которую он вожделел и которую выделил из всех прочих. В голове у него просто не укладывалось, что Джорджина Гордон не хочет его.
«Она отказалась стать моей любовницей, потому что я не женился бы на ней, если бы она ею стала, — сообразил он. — Она швырнула в меня именем Марианны.
Эта мысль успокоила его и пролила бальзам на уязвленную гордость. Он сделал еще глоток бренди, и когда по телу разлилось успокаивающее тепло, вспомнил, как пришел в сознание в ее спальне и увидел, что она исчезла. Он понял, что между ними произошла отчаянная борьба — его раны и ушибы служили тому доказательством.
— Бог знает, что она наговорит сестре. Лучше я сообщу о своих намерениях Уильяму Монтегю.
Френсис вынул из ящика стола лист бумаги со своим герцогским гербом, окунул перо в чернильницу и написал:
«Дорогой Уильям!
Благодарю вас за теплое гостеприимство.
Считаю своим долгом сообщить вам, что мои намерения касательно вашей свояченицы совершенно благородны.
Мне бы хотелось, чтобы вы передали ей мое обещание, что, вернувшись в Лондон, я буду действовать, строго соблюдая этикет.