— Иначе бы знал, что здешние русскоязычные товарищи самым активным образом поддерживают Национальный Фронт и, соответственно, идею полной независимости…
— Ты серьезно?
— Абсолютно, — сказал Лаврик. — С радостным визгом, интеллигенция особенно, да и другие не отстают. Что так смотришь? В России угара перестройки не насмотрелся?
Мазур выразился кратко и матерно."
"— Совершенно точное определение, — сказал Лаврик, кривя губы, — классическая ситуация — наслушались демократов и решили, что тут будет маленькая европейская чисто республика, где все народы будут жить в мире и дружбе.
— Это да, — кивнул Мазур.
— Не питаю я к полякам особенной любви, но в чем им не откажешь, так это в умении бунтовать, когда им садятся на шею. А по достоверным данным, Фронт планирует в случае победы разделить жителей на первый и второй сорт. О чем «русским братьям по борьбе с советской диктатурой» из деликатности стараются не сообщать…
— В случае победы? — спросил Мазур тихо и недобро. — Ты что, всерьез допускаешь…
— Ситуация в стране такая, что я что угодно допускаю, — тихо сказал Лаврик.
— Лаврик, — сказал Мазур, — уж у тебя-то в машине микрофонов наверняка нет… Что вообще происходит? Полное впечатление, что наверх не докладывают и половины о том, что творится на местах…
Лаврик смотрел на дорогу, губы у него были сжаты, а лицо — словно бы осунувшееся.
— Знал бы ты, сколько всего докладывают… — сказал он тихо.
— Тогда почему продолжается этот бардак?
— А вот это надо спрашивать там, куда нас с тобой хрен пустят, потому что погонами не вышли… Вон, погляди направо.
Мазур присмотрелся. Надпись на местном была наспех замазана черной краской (можно было разобрать что-то насчет тирании), а рядом той же краской, не особенно искусно был изображен польский орел (коронованный, между прочим) и ниже крупными буквами выведено на польском: Свобода и Равноправие!
— Вот так, — сказал Лаврик.