Мазур увидел два уже знакомых плаката насчет советской диктатуры, которую то ли клеймили позором, то ли предлагали свергнуть. И вновь покривил губы: не видели вы настоящей диктатуры, обормоты. Не видели вы фельдмаршала Кисунглу или генерала Бальтезара. Сначала по вашей могучей кучке резанули бы пулеметы, а потом из ворот вырвалась бы броня с десантурой и пошла кружить по городу, паля по всему, что движется. А по пятам шли бы цепочки солдат с примкнутыми штыками и люди в штатском.
— Гранат пока не швыряют? — спросил Мазур.
— Бог миловал, — серьезно ответил Лаврик. — Кишка тонка. Но веселого мало. Люди уже понемногу семьи отправляют подальше, и винить их за это трудно… Ага, приехали. Морду ящиком — и за мной…
Они вылезли у пятиэтажной гостиницы современной постройки довольно красивой, из желтых плит с серыми вставками. Уверенно поднялись по ступенькам, Лаврик на полшага впереди. Здоровенный швейцар сделал было чисто рефлекторное движение, словно собирался преградить им дорогу, но как-то ухитрился одним быстрым взглядом определить суть заезжих гостей и отступил на прежнее место.
Внутри обнаружился просторный вестибюль с красивыми сине-красными светильниками, лакированная стойка с портье, доска с ключами и табличка «Здесь говорят по-английски, по-французски и по-немецки». Портье, лысоватый субъект в натуральном фраке, тоже сначала осторожно стрельнул в дверь цепким взглядом, но, видимо, узнал Лаврика и расплылся в улыбке.
Дальнейшее уже никаких хлопот не представляло. Буквально через пару минут Мазур разместился на втором этаже, в небольшом, но уютном номере с цветным телевизором и ванной. Он и не пытался придать очередному случайному пристанищу хотя бы минимум уюта — душа чувствовала, что долго здесь не задержится. Он только расстегнул сумку и продемонстрировал Лаврику высокую темную бутылку.
— Ого! — с уважением сказал Лаврик.