Пирожки будешь? Или бутерброд сделать?
— Спасибо, тетя Люба, я сам сделаю.
Люба налила ему чаю и молча смотрела, как Денис отрезает хлеб и сыр. Она все не могла забыть слова Родислава о том, что Денис не хочет с ней жить, что он ее стесняется и боится, что его присутствие ей неприятно. Как убедить мальчика в том, что он не прав? В ней давно уже не было ревности ни к Лизе, ни к ее детям, она привыкла к их существованию параллельно собственной семье, как привыкают к загораживающему вид дому напротив. Дом есть, его построили, и ничего уже нельзя сделать, и надо просто привыкнуть к тому, что красивый закат над рекой тебе больше не виден.
Утром решили Николаю Дмитриевичу ничего не говорить о ночных взрывах. Первая половина дня прошла относительно спокойно, а в середине пятницы началась перестрелка, закончившаяся штурмом и освобождением заложников. Спецназ занял здание школы и пытался преградить боевикам отступление в жилой район, некоторым террористам удалось сбежать, другие были убиты. Через несколько часов операция была завершена, и в новостях замелькали первые цифры жертв.
— Триста трупов, — бормотал он, массируя левую сторону груди. — Триста, а то и больше окровавленных тел. А сколько среди них детских? Я даже во время войны такого не видел. Солдатские тела — это одно, а детские…
Юля схватилась за тонометр и фонендоскоп, потом за ампулы и шприцы.
— Вызывай «Скорую», — скомандовала она Денису. — Я одна не справлюсь.
Денис быстро выполнил указание. «Скорая» из медицинского центра, к которому по страховке были прикреплены Люба с Родиславом и члены их семьи, приехала мгновенно.
— Нужна госпитализация в интенсивную терапию, — вынесли вердикт врачи.
Николаю Дмитриевичу было так плохо, что сопротивляться он уже не мог.
И тем не менее через три дня он потребовал, чтобы его выписали. Ему нужно было писать доклад ко Дню уголовного розыска.