Как рать побежит с поля от татарского удара и все замечутся, Шельма дунет прямиком к буланому жеребцу, которого подарил ему покладистый боярин, – и свисти ветер.
Князь сидел хмурый, чертил прутиком по земле, ни во что не вмешивался.
Однако в полдень, когда туман рассеялся, и со стороны поля начал доноситься дальний шум – там разом заорало много тысяч глоток, Глеб Ильич вскочил на ноги.
– И ведь не видно ничего! – закричал он страдальчески. – Эй, Бойка! Посади двоих посмышленней на распряженных лошадей.
Двое всадников умчались прочь. А на поле как пошумели, так и перестали. Черт знает, что там происходило.
Князь опустился на колени, снял шлем, начал истово молиться. Подошедшему Яшке сказал, всхлипывая:
– Молю Господа, чтобы татары на нас через брод ударили.
Шельма покивал.
– И я с тобой.
Бухнулся рядом и давай креститься: «Господи, не слушай его! Меня слушай!»
Давно так жарко не молился.
* * *"
"Прискакал один из дозорных, отправленных наблюдать за полем.
Князь отправил дружинника смотреть дальше.
Скоро, но не очень скоро, вдали сызнова завопили – и опять через некоторое время смолкли. Загадку объяснил другой дозорный. Он видел, как перед изготовившимися к сече ратями поскакали на поединок два конных ратоборца, наш и ихний. Все, конечно, давай глотку драть.
Ускакал.
Сразу после этого из разных мест загудели трубы, земля будто вдохнула или ахнула своей широченной грудью, закряхтела, замычала, сдерживая боль, – и мучительный этот звук уже не умолкал. Что-то скрежетнуло, грохнуло.
– Сшиблись! – воскликнул князь, вскакивая на ноги.
К нему подошел Сыч.
– Княже, слухачей бы на тот берег послать.
– Выскочат они, как же… – Голос у Глеба срывался. – Сейчас всё решается там, на поле. Грудь в грудь. Глаза в глаза. Выдержат наши или побегут. Будь прокляты твои пушки, купец! – Это уже Шельме. – Кабы не они, бился бы я со всеми!
Пнул сапогом прибрежный камень, зашиб ногу, запрыгал на другой. Потом, не совладав с горем, прикрыл лицо ладонями и зарыдал.