Яшка испугался: не так что сказал?
– Платье-то мое, венчальное, когда я его из горящего дома выносила, попортилось… Рукав правый почернел…
– Пойдешь за меня – другое пошьем, еще краше. Десять платьев хочешь? Иль двадцать?
Длинные ресницы качнулись, пали две хрустальные капельки – и сызнова просияла улыбка.
Карп Фокич больше ждать не стал. Вытащил из-за пазухи образок на снурке, воздел.
– Станьте предо мной, деточки! Благословлю на совет и любовь!
Осенял крестным знамением – сам прослезился.
А Шельма, ерзая на земле коленками, думал: я много былей и небылей знаю, но эта сказка всех чудесней.
– Поцелуйтесь, – велел боярин.
Коснулся Яшка своими грешными губами нежных уст Степании, вдохнул сладкий запах ее кожи – и чуть не лишился чувств. С такой жизнью и рая не нужно.
– Счастлива со мной будешь, Богом клянусь, – сказал он невесте.
Она кивнула.
Будущий тесть, поднимая Яшку под локоток, вдруг спохватился:
– Про Бога-то… За важной беседой совсем запамятовал, прости старика. Ждет тебя тут один человек.
– Кто? – удивился Шельма. – Где?
– А в приезжем доме. – Боярин показал на большую избу, что стояла на другой стороне маленькой площади. – Знакомый твой. Нерусский, а уважительный. Тоже купец. Угощал нас со Степанушкой заморскими сластями. Звать его Бох, имя такое.
И стали у Шельмы ноги, будто не из костей-мяса, а из гнилого сена. Подогнулись.
Обернулся он на приезжий дом. А там окно нараспашку, и стоит у того окна хер Бох собственной тучной особой, улыбается, манит пухлым перстом.
* * *"
"И потемнел вдруг белый свет, и стал серым, а потом черным. Это откуда ни возьмись налетела буря: засвистел ветер, из темной тучи, придавившей землю, хрустнуло громом, ослепило молнией. Полетели листья, сор, обломанные ветки. Столбом взвилась, завихрилась пыль и тут же пропала, смытая хлестким косым ливнем.
У боярина сдуло с головы шапку, у Степании лазоревый платок, и побежали они догонять пропажу; всхрапнули лошади, укатили коляску вместе с согнувшимся возницей; ускакал, бешено тряся гривой, Яшкин конь.
Шельма стоял под ураганом на опустевшей площади один-одинешенек, сирый и погибший, не двигался.
Но Бох шевельнул пальцем еще раз – плавно и даже не грозно, будто тянул за невидимую лесу, и поплелся Яшка на мановение. Бежать и не потщился. От судьбы кто сбежит? И как? Конь – и тот покинул несчастливца.