Она смотрела на него своими невероятными глазами цвета дикого янтаря с темными крапинками, и слезы, скапливающиеся в них, делали эти глаза нереально большими, космическими, переполненными любовью и болью…
– Так нельзя! – сказала она, и две большие слезы, выкатились из ее глаз. – Ведь жизнь тебе воздаст! Жизнь обязательно воздаст! Не бывает по-другому!
Казарин реально почувствовал всю боль и муку, что переживала эта девочка в тот момент и… и ее любовь! И потянулся к ней, потянулся – попросить прощения, рассказать, что искал ее, и даже решил, что они могут пожить вместе, и так хотел утереть ее слезы!
Но Надя стряхнула их сама тыльной стороной ладони, и выражение ее лица сделалось вдруг сосредоточенным и немного суровым, она наклонилась к нему совсем близко, так что Даниилу показалось, что на всем свете есть только эти ее загадочные янтарные глазищи, и громко, четко приказала, как хлестнула словом:
– Вставай!
– Мн-а-а-а! – резко вдохнул он от неожиданности, выскакивая из сна в реальность.
И проснулся.
И сразу же почувствовал, что ужасно замерз – от переохлаждения его колотило, губы дрожали, а в животе ощущался комок льда. Казарин попытался сесть и не смог сделать этого с первого раза.
И вот тогда он отчетливо понял, что происходит. Ночью температура в горах даже летом часто опускается довольно значительно, а в сырой яме она так вообще упала на порядок по сравнению с дневной жарой. Все его тело болело совершенно немилосердно, и к этой боли добавилось чувствительное переохлаждение – мокрая одежда усиливала этот процесс, а то, что он несколько часов лежал неподвижно на влажной земле, усугубило ситуацию.
Казарин перевернулся и встал на четвереньки. Постоял так, отдышался, собираясь с силами, и заставил себя подняться на ноги…
– А-а-а-ах, ты ж, твою!.. – подбодрил он себя матерно.
Прислонился к стене, стараясь выровнять дыхание после рывка."
"Надо двигаться, отчетливо понял Даниил.
– Двигаться! – приказал он себе.
И заставил орущий от боли организм подчиняться. Шаг за шагом, вот так! По кругу, по кругу, придерживаясь рукой за стену, – давай! Один шаг, другой, третий… десятый… тридцатый!
Неподвижное, закостеневшее, болезненное тело понемногу разрабатывалось, отходило от окоченения.