Убедившись, что ее никто не видел, кроме жирной крысы, которая наблюдала за происходящим с явным сочувствием, пожилая леди надела свои темные очки и зашагала прочь, к людным, ярко освещенным улицам, к никогда не утихающей ночной жизни огромного города.
Из какой-то темной подворотни выскочил тощий человек с синим от героина лицом. Размахивая ножом, он заорал:
– Гони деньги, старая кошелка! Отдавай свою сумку, или я изрежу твою морду!
Странная дама сняла очки, пристально взглянула на наркомана, и тот неожиданно сник, отступил, бормоча:
– Старая ведьма… старая ведьма… чтоб тебя черти забрали в ад…
Женщина продолжила свой путь, не оглядываясь.
Вскоре она оказалась возле освещенной витрины круглосуточной кофейни. Остановившись, женщина достала из сумки сложенный вдвое измятый листок и тонкий карандашик.
Развернув листок, она рассмотрела его при свете витрины.
На листке в столбик были расположены несколько имен и адресов. Большая их часть уже была зачеркнута."
"Женщина аккуратно зачеркнула четвертое имя – Сидни Лэнс – и замахала рукой проезжающему мимо такси.
В ее списке осталось всего три имени.
Я живу у Петюни третью неделю и понемногу привыкла к его образу жизни. Однако в последние два-три дня Петюня стал каким-то странным. Он начал то и дело вздыхать, замолкать посреди разговора или останавливаться, не донеся до стола вскипевший чайник. На лице его постоянно читалось выражение вселенской скорби, и немой вопрос «За что?», как у собаки, которую хозяин выгнал из теплого дома на мороз.
Когда я открыла своим ключом входную дверь, из комнаты Петюни доносились трагические звуки то ли Бетховена, то ли Шопена. На кухне в раковине стояла целая гора посуды – Петюня, по его собственным словам, очень чистоплотный индивидуум: сколько раз поест, столько и возьмет чистую тарелку. Правда, на мытье этой самой посуды его чистоплотность не распространяется.
Я прикинула: утром я оставила раковину пустой и вылизанной до блеска, стало быть, Петюня принимал пищу раз шесть.
Стало быть, Петюнин аппетит не уменьшился, а даже, пожалуй, несколько возрос, что, на мой взгляд, было уже опасно для жизни.
Диск с Бетховеном закончился, и Петюня перешел на Брамса, а потом, почувствовав мое присутствие, явился на кухню. Был он в красной майке, обтягивающей животик, и зеленых трикотажных штанах от спортивного костюма. Лицо родственника было печально.