Борель. Золото [сборник]

Вот как во всяком разе должен держать себя порядочный налетчик, а тем более кошевочник… Наша, брат, профессия самая почетная, всем ворам глаза умоем.

Гурьян не дослушал. Он робко шагнул и сложил крестом на груди красные, еще не отогревшиеся руки.

— Дядя Арлам… Не неволь меня… Я лучше уйду в деревню или буду на зимовье жить караульщиком, а здесь — нет… — Парень присел на скамейку. Раскосые, с красными прожилками глаза хозяина обезоружили его.

— Не досажай, — с нажимом отшиб тот. — Сказано: не годишься — сам прогоню… А сегодня я за себя не ручаюсь.

— Не свышной я и… боюсь острога…"

"— Ха! Вот барышня! — Хозяин повеселел от наивных суждений парня. Он развел в сторону сивые усы. — Если желаешь знать, то я пятнадцать лет арканю, а сидел только три раза и то увяз по глупой лавочке. Другой бы гордился своей ваканцией, а ты слюну, как косач, пускаешь. Да ежели клюнем приличную енотку, то и сам ты хозяином можешь стать. А когда заделаешься подходявым кошевочником, то никакие крюки не прилипнут.

5

Гурьян пугливо ждал вечера. Парень тысячу раз упрекал себя за то, что связался с Митрофаном. От гнетущей тоски уходил к коням, падал лицом в душистое шипучее сено и так лежал целыми часами. Что-то незнакомое росло в сердце, страшное самому.

После ужина Арлаха опоясался красным кушаком и засунул в ножны выгравированный кавказский кинжал.

Хозяин налил Гурьяну водки и повелительно сказал:

— Хвати для храбрости.

Парень повиновался. Опрокинув стакан, он не закусил, а закурил и сразу почувствовал головокружение. Арлаха дал ему лохматую тужурку и проговорил:

— Правь толково. Где бы мы ни заарканили, поворачивай в темные улицы.

— А кто это такие? — Гурьян посмелел от выпитого стакана.

— Тоже блатные и арканщики, но низшего сорту, — пояснил хозяин. — Белопростынники ложатся в канавы в белых саванах, а заборники мерзнут собачей стужей за углом… Те и другие — сукины дети, охвостье.

Выехали поздно.