Кто там смеет говорить, что хорошо разбирается вженщинах?
— Кто вам сказал? — спросила она трагическим шепотом и даже покосилась на врача, как будто тому было дело до того, кто отец ее ребенка!
— Алина, — сказал Никоненко. Пусть знает, что при малейшем нажиме “дорогая подруга” может выболтать любой ее секрет.
— Да, — пробормотала Маруся, — конечно. Она Димочку терпеть не может. Она за нас с Федором жизнь готова отдать.
Ну конечно!
Она вертит вами как хочет, управляет, решает, ругает вас или поощряет, и ей это доставляет удовольствие.
— На вечере вы разговаривали с ним?
— Да, — сказала она и отвела глаза, как барышня, которую вогнал в краску лихой гусарский ротмистр.
— О чем?
— Да так… О том, что давно не виделись. О том, что у него выставка…"
"“Маня, надо же, ты совсем не изменилась! — Тон снисходительно-добродушный, вид ласковый и веселый. — Все такая же… свеженькая. Видела у Манежа афиши? Ты приходи. Это хорошая выставка. Как ты живешь? Работаешь? Я пропадаю от работы.
— Вы пытались наладить с ним отношения, когда родился ваш сын?
— Наладить? — переспросила она удивленно. — Нет. Он ушел от меня задолго до его рождения, и ушел совершенно определенно. Окончательно. Он даже и не ушел, он просто бросил меня, и все.
— Он не собирался проводить вас домой из школы?
Она ужасно удивилась:
— Нет, ну что вы!
— Маша, вы никому не писали записок? Ну, в ящик, который стоял на сцене, ничего не бросали?
— Я не писала. Я не видела никакого ящика.
— Как не видели? — поразился Никоненко. — Ящик для игры в почту стоял на краю сцены. Слева, если стоять к сцене лицом.
— Не видела, — повторила она жалобно. — Когда я сидела, мне сцену было почти не видно.
Здрасте вам! Не было ящика! Где же он был?
Когда капитан прибыл на место происшествия, ящик стоял как раз в левом углу сцены.
— Маша, вы точно помните, что ящика не было?
— Нет. Не точно. Я не смотрела.