Конечно, если сделать ничего не удастся, я останусь.
Ничего она не останется, Потапов это отлично понимал. Если бы он должен был лететь в Штаты по каким-то карьерным соображениям, он бы полетел, даже если бы в ближайшее время планировался всемирный потоп.
— А мальчика вы куда денете?
— С ним останутся мои родители. Мама. Она его хорошо знает и любит. Я его вечером к ней отвезу.
Черт, черт, черт!
Она приняла решение за него, эта баба. Это редко кому удавалось. Ей удалось, и ему она не оставила никакого пространства для маневра — только согласиться с ее решением.
— Ладно, — покорившись, сказал Потапов и захлопнул лежавшую перед ним на столе раскрытую папку с документами. — Летите в свой Нью-Йорк или куда вы там летите…
— В Нью-Йорк.
— Ну конечно. Я через полчаса приеду в больницу, и мы все решим.
Ему совсем не хотелось привлекать к этому делу охрану, и он был не слишком уверен, что это вообще возможно. Пришлось бы сочинять какие-то сложные объяснения начальникам из ФСБ, в одном из подразделений которой числилась его охрана, а он понятия не имел, какими должны быть эти объяснения.
Нет, охрана не годится.
Кроме того, в то, что ее пытались убить, он почти не поверил, но, когда приехал в институт Склифосовского, врач подтвердил — пытались. Милиция была, и тоже сначала не верила, а потом капитанишка капельницу увидел, вытаращил глаза и побежал к Сурковой подробности выяснять. Так что все всерьез.
Врачу было интересно и лестно, что с ним разговаривает “сам Потапов”. Он старался ему угодить, рассказать как можно больше и занимательнее, чтобы министр в нем не разочаровался.
— Как она все это пережила?
— Да как! Плохо. Обезболивающее уколоть не дает. Все время смотрит на дверь. Под вечер совсем неважно стало — нервничает, плачет, а что мы можем? Ничего. Успокаиваем только, говорим, что все обойдется.
— Понятно, — Потапов посмотрел на часы. — Можно мне к ней зайти?
Она действительно смотрела на дверь и, как только он вошел, сразу же сказала:
— Митя.
— Мань, — спросил Потапов, — ты как?
— Хорошо, — ответила она и улыбнулась.
Он уже принял решение, и почему-то после того, как он его принял, ему стало легко. Его не смущал ее вид, он перестал думать о том, как сам выглядит со стороны, и о том, что именно он должен говорить, прежде чем станет прилично убраться восвояси.
— Ты молодец, Маня. Мне уже все рассказали. Я и не знал, что ты такая боевая.
— Я не боевая. Я боюсь. Я боюсь, что меня убьют и Федор останется сиротой.