А в тридцать с лишним-то чего идиотничать?
Никоненко одним глотком допил вязкую холодную жидкость со дна своей чашки и посмотрел по сторонам.
— Какие у вас изумительные картины, Дина Львовна! Вы знаток?
Дина тоже посмотрела по сторонам, как будто проверяя, есть ли на стенах картины.
— Я просто люблю качественную живопись. Это — качественная живопись.
— Это кто-то знаменитый?
— Ну, в определенных кругах это очень известное имя. Это Арнольд Шеффер. Он недавно умер. К сожалению.
— Вы были с ним знакомы?
Она неожиданно замялась.
— Мы встречались с ним как-то, но не дружили. Тянет соврать, что дружили, поскольку он знаменитость, но не стану.
Бриллиантовая улыбка засияла между совершенными розовыми губами, и капитан опять подумал: бедный Сидорин.
— Я покупала его картины, но не у него, а через посредников. Вот видите? Это называется “Кошка на радиаторе”.
Кошка была похожа на тушу в рыночном мясном ряду, а радиатор и вовсе ни на что не был похож. Тем не менее, Никоненко покивал многозначительно.
Теперь следовало смотреть во все глаза и не просмотреть того, ради чего он и затеял весь этот изящный диалог об искусстве.
— Вас с ним Лазаренко познакомил?
Этого она не ожидала. Чашка стукнула о блюдце. Никоненко смотрел внимательно.
— Что, простите?
— Вас с этим самым Шеффером познакомил Дмитрий Лазаренко? — повторил Никоненко отчетливо.
— Я… не помню, — сказала она. — Какое это имеет значение?
— Вы не помните, кто именно вас познакомил со знаменитым художником?
— Игорь Владимирович, это было давно.
Потому что Лазаренко читал какую-то записку и спрятал ее. Потому что ты сама сейчас сказала, что не писала никаких записок, но даже не спросила меня, о каких именно записках идет речь, хотя на вечер ты опоздала и, следовательно, не слышала, как Тамара объявляла об игре “в почту”.
Если Лазаренко получил записку на вечере, а не принес ее с собой, значит, скорее всего, ее написала Дина Больц.