«26 июня 1809 года
Дорогой капитан Маккензи, капитан Фикция.
Трубите фанфары! Звоните в колокола! О, счастье!
Драйте полы с лимонным маслом. Молодую жену моего отца основательно тошнит каждое утро и почти каждый вечер тоже. Все признаки налицо. Шумное, вонючее, дрыгающееся существо пробьет себе дорогу в этот мир месяцев через семь. Радости их нет предела, и меня оттесняют все дальше и дальше на задворки этой радости.
Ну и ладно. Зато нам принадлежит целый мир. Я имею в виду вас и меня.
Тетя Тея помогает мне проследить маршрут вашего передвижения, отмечая его флажками на карте.
Она развлекает меня рассказами о ландшафтах Франции, чтобы я могла воочию представить себе то, что окружает вас, когда вы тесните Наполеона за Пиренейские перевалы. Запах лаванды – это запах победы, говорит моя тетя. Я вынуждена время от времени напоминать себе, что должна выглядеть печальной и грустной, словно у меня за вас душа болит. И порой, как ни странно, притворство дается мне легко.
Будьте живы и здоровы, мой капитан».
«9 декабря 1809 года
О, мой дорогой капитан.
Вы будете на меня в обиде, но, должна признаться, я по уши влюблена.
Я навсегда отдала свое сердце другому, и имя его – Генри Эдвард Грейсчерч. Весит он всего 3 кило, он весь лиловый и сморщенный, и он – само совершенство. Не знаю, как я могла называть его существом.
Он – ангел, милее которого во всем мире нет.
Теперь, когда у отца есть наследник, наше имение никогда не перейдет к Жуткому Американцу, и нищета мне более не грозит.
Я могла бы заявить, что наша любовь не прошла проверку разлукой, что мы больше не пара, и положить конец всем этим глупым письмам, но тетя Тея слишком привязалась к вам, а я очень привязана к ней. Кроме того, мне будет не хватать этих писем.
Сама себя порой не понимаю.
Но иногда мне кажется, что вы меня понимаете лучше меня самой».
«9 ноября 1810 года
Дорогой Логан.
(Мы ведь уже можем называть друг друга по имени, верно?)
То, о чем я собираюсь написать, нельзя назвать иначе, чем выставлением напоказ своей самой постыдной слабости. Мне и самой не верится, что я пишу вам об этом, но, возможно, когда я напишу обо всем в письме, моя дурацкая привычка сама себя изживет. Видите ли, у меня есть подушка. Прекрасная подушка, пуховая, ни перышка. Достаточно туго набитая и большая.