– Мне неприятно вам об этом говорить, но у меня не возникло – пока не возникло – художественного интереса к вашей заднице.
Логан наклонился к ее уху и прошептал:
– Тебе точно так же не терпится консумировать этот брак.
– Вы слишком много на себя берете!
– Детка, я так не думаю.
Мэдди уперлась ладонью в его грудь: отчасти чтобы его оттолкнуть и отчасти чтобы получить удовольствие от прикосновения к его обнаженному телу. Он был таким теплым и твердым. Тверже, чем она думала. И жесткие пружинки волос на его груди приятно щекотали ладонь.
«О, Мэдди, ты попала!»
Она должна была как можно скорее вернуть себе главенствующие позиции. По крайней мере, в разговоре с ним.
– Вы говорите о необходимости обрести дом, о том, что кочевой жизни надо положить конец… Но ведь вы не только о своих товарищах печетесь. Не бывает у людей такой самоотверженности. Должно быть, вам и самому нужна эта земля.
Логан отшатнулся, прервав телесный контакт.
– Начнем с того, что у меня никогда не было дома. Так что мне и терять было нечего.
О нет, только не это. Опять жалостливая история несчастного сироты.
Глупое сердце ее сочувственно сжалось.
Мэдди схватила ночную рубашку и шмыгнула за ширму, поскорее спрятаться от него, от его сиротского детства и от своего к нему сочувствия.
Натягивая рубашку, она напоминала себе, что сирот на свете немало. Что сиротство его не оправдывает. Мэдди и сама потеряла мать в далеком детстве.
Но, с другой стороны, дом был у нее всегда.
И вновь сердце ее сжалось от сострадания.
Мэдди решила игнорировать сердечные посылы. Логан Маккензи загнал ее в этот брак с помощью беззастенчивого, наглого шантажа. Он подарил ей обручальную брошь – считай, обручальное кольцо, если мыслить в привычных ей, англичанке, категориях – уже бывшую в употреблении. Если абстрагироваться от эмоций и следовать логике, она не должна испытывать к нему никакого сочувствия и никакой симпатии.