– Смысл же не меняется.
– Ему удобнее! – еще громче заорал Левшин. – А мне – нет! Меня это сбивает, я не могу так работать! Я привык в этом месте слышать совсем другие слова! Пусть поет, как принято, без деревенской самодеятельности!
Астахов уступать не собирался, Нателла Давидовна попыталась сгладить ситуацию и успокоить Левшина, но тот бушевал все сильнее. При этом всячески демонстрировал, что тенор для него – никто, даже не обращался к нему лично, адресуя все свое негодование исключительно другим присутствующим.
– С кем он готовил партию? Кто его концертмейстер?
Услышав имя Анны Труфановой, баритон разошелся еще сильнее.
– Эта девчонка? Да что она себе позволяет? Она что, не знает, что я пою Валентина? Набрали ремесленников, которые ничего не умеют! Петь ему, видите ли, неудобно! Надо учиться артикулировать, а не слова менять, как в голову придет. Не умеет пропевать все звуки – пусть выметается из Большого театра! Вызовите сюда эту соплячку, я ей объясню, как нужно готовить партии, когда участвуют звезды!
Подобное поведение недопустимо, но Константин Левшин полагал, что ему позволено и не такое.
– Между прочим, на оперном фрагменте ее иллюстратором был Астахов, его как раз незадолго до того приняли в труппу, – с улыбкой рассказывала Татьяна Васильевна. – Так уж совпало. Между ними сразу возникло взаимопонимание, Анна мгновенно ловила все его ошибки и тут же подстраивалась, как будто в голову к нему залезла.
– Ошибки? – недоуменно переспросил Юра.
Про работу концертмейстеров он кое-что уже понимал, но далеко не все. Об ошибках вокалистов, которые могут исправлять концертмейстеры, например, слышал впервые.
– А как же проверить уровень мастерства концертмейстера, если вокалист не будет ошибаться? – пожала плечами Дорошина. – Иллюстраторов на серьезных конкурсах специально просят ошибаться, чтобы посмотреть, заметит концертмейстер или нет. В общем, у Анны и Астахова сложился прекрасный дуэт. Партия Фауста для Астахова была первой заглавной на сцене Большого, он готовился очень тщательно, много работал.