Светка и Юра пытались ему что-то втолковать про какие-то облачные хранилища и прочие премудрости, но Губанов ничего не понял и попросил сделать по-старому, как привычно: отпечатать снимки на бумаге. Эти фотографии он потом бережно вставил в альбом, да только налюбоваться не успел. Через полтора месяца Юру убили. И смотреть на спокойное улыбающееся лицо сына стало невыносимо.
Николай Андреевич рассматривал фотографии сквозь накипающие слезы. Поздний вечер, Светочка ушла домой, думая, что дядюшка послушно лег спать.
Он бережно закрыл альбом и тихонько застонал. Что же он натворил! Зачем? Почему он это сделал? Сегодня, с высоты своих восьмидесяти семи лет, Губанов не мог понять себя тридцатидвухлетнего. Точно помнил одно: он хотел как лучше. Он рассчитывал на определенную реакцию, которая принесет пользу общему делу, но с чего он взял, что все выйдет именно так, как он запланировал? Наверное, у него были какие-то соображения на этот счет, какие-то основания верить в успешность своего немыслимого плана.
Губанов мысленно вернулся в тот июньский вечер шестьдесят шестого года. Вышел вечером прогуляться, подышать ароматом трав и цветов, который особенно остро ощущается в темноте. Увидел сидящего на крыльце Владилена, подошел, присел рядом.
– Ты что это задымил? – спросил он. – Тебе разве можно?
– Теперь все равно, – глухо ответил Астахов. – Со мной все кончено.
– Что-то случилось?
– Болею я, Коля. У меня опухоль.
– Рак? – перепугался Губанов.
– Да нет, на связках. Жизни пока не угрожает. Хотя бывает, что перерождается в онкологию.
– Так может, операцию какую-то можно сделать?
– Можно, – кивнул Владилен. – Но опасно.
Он с силой выдохнул дым, закашлялся."
"– Все, больше это не обсуждаем. Ты прости, что сказал тебе, не выдержал. Надо было с кем-то поделиться.