Поезд, самолет отпадают, на электричках долго. Так что стартуем на моей машине. Прямо сейчас.
По Новорижскому шоссе ехали молча. Федор страшно злился — в первую очередь на себя, что поддался «на слабо». Наконец не выдержал:
— Останови машину, я выйду.
— Черта с два.
— Я тебе ничем не обязан. Заказ не выполнен. Американец жив.
Долматов поморщился:
— Это временно.
— И кто будет добивать? — усмехнулся Федор.
— Уж точно не мы, — фыркнул Долматов.
— У тебя есть еще один Ленчик?
— Зачем? Я куда тоньше сработал.
— Откуда ты знаешь, что в спину?
— Не знаю. Но папаша поверил. Так что за американа не волнуйся — его ликвидируют. И для твоих целей будет куда эффективнее: сначала баба своего брата лишилась. Через пару дней жениха потеряет. Потом и ее черед придет. Ты как именно ее мочить будешь?
— Не твое дело, — буркнул Федор.
Разве мог он признаться подельнику, что не убивать Лейлу хочет, а, наоборот, ее добиваться?!
— Ладно, — легко согласился Фил, — не до твоей чмары сейчас. Давай про текущий план действий. Ты адрес знаешь?
— К-какой? — Федор почувствовал, что краснеет.
— Раз твоя сыщица поехала в Псков выслеживать балерину, значит, она знала адрес?
— Да… наверное. Но я не спросил.
— Козлина! — ругнулся Долматов. — Где теперь искать? В Пскове тысяч двести народу.
— Ольга… она не в городе. В каких-то Прасковичах. Это деревня рядом, — вспомнил Федор.
— И что? — продолжал бушевать Фил. — Мы там окажемся ночью. Чего, будем алкоголиков на улице останавливать? Спрашивать, где московская балерина живет?!
— Но Римме… Римме сейчас звонить нельзя! Она может заподозрить! — запаниковал Федор.
— Вот вся твоя суть! — презрительно фыркнул Фил. — С виду — гора мышц. А нутро девчачье. Боюсь. Страшно… Что делать — не знаю.
— Римма сказала, что Ольга у жениха живет. — Федор отчаянно напрягал память. — Фамилию его называла… Сейчас. Сейчас я вспомню. Георгий Климко. Вот.
— Хоть что-то. — Голос Фила потеплел. — Садись за руль, я этого Климко по базам пробью.
— Я права недавно получил. И практики нет — не на чем пока ездить.
— Вот что ты за мужик — то не могу, се не умею! — приговорил Долматов.
А Федор почувствовал: в нем закипает, поднимается огромной волной страшная злость.