Нурик, похоже, опасается, что его — и мой — официальные телефоны могут прослушивать. Зато Ватсап, насколько я знала, легко вскрывали хакеры, но щупальца рядовой прослушки до мессенджера дотягивались только в особо серьезных случаях.
Что ж. В арсенале частного детектива (даже такого, как я, — молодого и без лицензии) всегда имеется множество полезных предметов, от зажигалки до телефона с левой сим-карточкой.
Я скинула Нурлану номер и на всякий случай немедленно уничтожила нашу с ним короткую переписку.
Томно сидеть в парке и ждать звонка не стала — поспешила по аллее обратно к машине.
И вдруг стало мне очень тревожно. Я ведь честно рассказала и Нурлану, и Галине Георгиевне все, что узнала про Долматова. О том, что сомелье угрожал Ольге в Главном театре, а в день убийства притворялся случайным прохожим во втором ряду зевак.
Любой опер и следак — в лучшем случае! — сказал бы хмурое спасибо. Но мне — вроде как в качестве благодарности за откровенность — начинают выдавать оперативную информацию.
Нурлан рассказывает про таинственную «девятку», которую угнали из Дна и «засветили» в Прасковичах.
Галина Георгиевна говорит, что Долматов вечером того дня, когда в Центре реабилитации случилось убийство, направлялся на своей машине в сторону Пскова.
Будто специально подсовывают кусочки, чтобы я сама сложила пазл.
Подставляют Филиппа. Мне. Но зачем?!
Может, убийство в Центре реабилитации инвалидов не случайно?
А Долматов — никакой не сомелье, а кто-то вроде специального агента? И отправлял Леню на смерть по заданию властей?! А теперь провалился и больше не нужен?
Но зачем — чисто гипотетически — государству может быть выгоден расстрел в Центре реабилитации? Сейчас?!
Да хотя бы затем, чтобы возродить закон о принудительном лечении психически больных.
Журналисты хором возмущаются: кто позволил Лене Симачеву учиться в обычной школе? Почему его не изолировали?! На форумах — аналогичные вопли.